Jump to Navigation

А. Подберезкин: Новая идеология предполагает эффективное использование в этих целях всех имеющихся ресурсов...

Версия для печати
Рубрика: 

 

Приоритетность задач при распределении национальных ресурсов во втором десятилетии XXI века
 
… вопрос о том, нравственна власть  или безнравственна, –
 это для нас вопрос жизни и смерти[1]
 
С. Шмидт
 
… формулирование интересов только тогда будет иметь 
практический смысл, когда вы принимаете во внимание 
имеющиеся у вас ресурсы для их реализации[2]
 
А. Торкунов, ректор МГИМО(У)
 
 
Новая, эффективная идеология предполагает эффективное использование в этих целях всех имеющихся ресурсов, при общем понимании принципов, приоритетов и целей развития. В этой связи российская элита должна, во-первых, полностью использовать имеющиеся ресурсы, в т.ч. и неиспользуемые идеологические ресурсы, такие как творческий, моральный и нравственный потенциал, духовные ресурсы, волю, патриотизм (что далеко не всегда делалось в России); во-вторых, распределять ресурсы адекватно намеченным политическим целям.
 
Если в качестве приоритетной политико-идеологической цели ставится развитие потенциала человеческой личности, то и ресурсы должны распределяться также в приоритетном порядке. Прежде всего на науку, образование, здравоохранение, в целом – на создание и улучшение условий развития НЧК. Если, например, приоритетная политическая цель – социальное благополучие граждан, – то, соответственно, на ее реализацию выделяются в приоритетном порядке и ресурсы.
 
Отдельная тема – внешнеполитические и оборонные проблемы национальной безопасности. Ныне – политически и стратегически – Россия, ее правящий класс формулирует, например, относительно «скромные» внешнеполитические амбиции, или даже «очень скромные» (например, отказ от амбиций на постсоветском пространстве). Соответственно и военные расходы сохраняются на уровне 2,5–2,7% ВВП, что соответствует уровню развитых стран.
 
При этом мы можем инвестировать освобождающиеся ресурсы в развитие экономики и социальной сферы, что является главным фактором в пользу таких объемов финансирования. Но это чревато тем, что в долгосрочной перспективе стране будет нанесен серьезный внешнеполитический и экономический ущерб. Восстановить влияние в этих странах России будет сложнее и дороже. Укрепить безопасность – еще дороже. Является ли подобная экономия эффективной тратой ресурсов?
 
В свое время, в 20–50-е годы, советское руководство также стояло перед таким выбором: либо танки, либо масло. В 20-е годы выбрали «масло», сократив армию, а в 50-е – «пушки». В конечном счете, гонка вооружений стала одним из основных факторов, сделавших советскую экономику неэффективной. Поэтому, выбирая приоритетные цели, мы должны тщательно взвешивать свои ресурсные возможности, соотнося их с приоритетами развития.
 
Если мы говорим о сохранении позиций России на постсоветском пространстве и в мире, то обеспечение таких позиций можно эффективно обеспечить не за счет военной силы, а главного ресурса XXI века – идеологического лидерства, реализуемого высоким качеством человеческого потенциала. Уверен, что в XXI веке культурное, интеллектуальное, творческое, образовательное, духовное и другие формы идеологического влияния и лидерства уже стали самыми эффективными средствами внешней политики.
 
Может быть это потребует сокращения военных расходов, направляемых не на НИОКР и другие области, связанные с НЧК, а на иные нужды. Это может быть оправдано как временная мера. В свое время военные расходы Японии составляли 1% ВВП, что позволило ей однако не только сделать технологический и экономический рывок в 60–70-е годы, но и заявить об идеологическом лидерстве японской модели развития, занять место, вплоть до 2010 года, второй «экономики мира».
 
Но позволят ли нам интересы национальной безопасности в будущем подобные расходы? Понятно, что если они будут сокращены до 1% ВВП, то огромные средства могут быть направлены на развитие потенциала личности (что, на мой взгляд, укрепит обороноспособность лучше, чем лишний авианесущий крейсер), но, с другой стороны, не приведет ли это к тому, что у России не останется через 10 лет собственно военного потенциала?
 
Ответить на этот вопрос может только комплексный, идеологический (военный, экономический, социальный, научно-технический и т.д.), а не макроэкономический стратегический прогноз. Понятно, что такой стратегический прогноз потребует от власти идеологического обеспечения: выбор целей и приоритетов – функция идеологии.
 
Как и обеспечение в полной мере этих целей необходимыми ресурсами. Но, главное, все-таки идеологический выбор. И его необходимо ясно сформулировать. Если в качестве приоритетной цели мы формулируем обеспечение интересов национальной безопасности, т.е. суверенитета, территориальной целостности, национальной специфики, языковой и культурной общности и самобытности, то исключать возможность, даже неизбежность защиты таких интересов с помощью военной силы невозможно. Последние десятилетия продемонстрировали, что все разговоры 70-х и 80-х годов прошлого века об «исчезновении фактора военной силы в международных отношениях» – наивные, даже вредные. Войны, тем более военных конфликтов, исключить нельзя. Но – и это важно – можно и нужно определить, во-первых, ту реальную роль, которую может играть военная сила в ее различных формах:
 
– политической (шантаж, угроза, сдерживание);
 
– ведения глобальной войны;
 
– ведения локальных войн.
 
Исходя из признания этой идеологической роли, необходимо определить такую военную доктрину, которая обеспечила бы максимально эффективную политику военного строительства и военного искусства, т.е. защиту интересов безопасности России при минимальном затрате ресурсов. Это можно изобразить на следующем рисунке.
Из этого рисунка видно, что обеспечение идеологических интересов и целей России возможно множеством средств и способов, которые, в конечном счете, вытекают и замыкаются на потенциале человеческой личности. Именно этот потенциал является базовым не только для целей развития нации, но и для обеспечения ее безопасности военными средствами.
 
Здесь очень важна четкая самоидентификация. Прежде всего нации и государства с ее ролью в мире и обязательствами по отношению к собственным гражданам, адекватная идентификация элиты по времени и в пространстве. Если, скажем, нация – государство идентифицирует себя как великую державу, то она и вести (или, по крайней мере, попытаться вести) себя будет соответствующим образом. «Мы те, кем себя ощущаем, и наша страна – это то, что мы знаем о ней, – говорил историк А. Горянин»[3].
 
Другими словами, от национальной идентификации, адекватного восприятия себя и окружающего мира зависит не только адекватнее формирование ценностной системы и целеполагания, но и формируется интерес (потребность) в ресурсах. Если мы, например, воспринимаем себя как культурно-духовного мирового лидера, то и потребности, а также ресурсы будут во многом определяться такой самоидентификацией. И, наоборот, если мы себя воспринимаем как государство, претендующее на глобальное военное соперничество (как СССР), то и ресурсы, их использования во многом изначально предопределены такой самоидентификацией.
 
По большому счету в XXI веке собственно военных расходов при реализации эффективной идеологии не бывает. Любые военные инвестиции – это инвестиции прежде всего в идеи, людей, технологии, где собственно военные издержки стремятся к нулю, а именно серийному производству вооружений и военной техники (которое, будучи качественными, легко находит выгодный сбыт на внешнем рынке). Если, конечно же, такое серийное производство происходит на национальной научно-технической базе.
 
Даже информационная политика перестает быть обособленной частью, становится разделом единой идеологии. Если, например, прогнозируется неизбежная война, то требуются определенные ресурсы, усилия и время, чтобы подготовить собственное население и общественное мнение к предстоящим военным действиям и вероятным потерям (так, вооруженным действиям против Югославии предшествовала целенаправленная шестимесячная идеологическая кампания НАТО. В этих целях в НАТО был создан даже специальный орган. Та же ситуация была и с Ираком, Ираном, Сирией и т.д.). Требуются и заранее выделенные общенациональные информационные ресурсы. Освещение военных действий и даже управления происходит в основном не на военных, а на гражданских спутника и СМИ.
 
Новые образцы вооружений и военной техники создаются десятилетиями. В случае ошибки в прогнозе – последствия для государства неизбежно будут катастрофическими. Поэтому отказываться от собственной военно-научной политики нельзя. Вот почему, кстати, огромные деньги тратятся на «возможную» войну (которой может никогда и не быть). Так, например, создание системы ПРО для России потребовало бы 15–20 лет и сотни миллиардов долларов. Но, с другой стороны, если ее не будет, то созданный к 2020 году, возможно, наступательно-оборонительный комплекс ядерных сил США сможет нанести «разоружающий» удар по России. Что, разумеется, обесценивает любую экономию на военных расходах. Но отнюдь не случайно американская программа СОИ начала 80-х годов была не столько военной программой, сколько комплексом научно-технических программ.
 
Поэтому решение элитой вопроса приоритетности ресурсов – важнейшая функция управления, связанная как со стратегий, так и с доминирующей идеологией. С точки зрения затрат ресурсов, «уход из идеологии», официально декларированный советским, а позже и российским руководством, отнюдь не означал, что, во-первых, сама «идеология ушла», а тем более «исчезла» идеологическая борьба, в т.ч. в России, а, во-вторых, что перестали действовать ее механизмы – стратегические прогнозы, концепции и планы развития. Просто их составление в эти годы было серьезно затруднено, искусственно сдерживалось, что, естественно, отразилось на качестве принимаемых политических решений, которые, как правило, носили бессистемный, рефлекторный, а иногда и алогичный характер. Особенно в период правления М. Горбачева–Б. Ельцина.
 
«Возвращение идеологии» в России наступает параллельно с внутриполитической стабилизацией. Не трудно заметить, если захотеть, что эти процессы взаимосвязаны. Более того, некоторые аспекты стабилизации, например, борьба с терроризмом, имеют преимущественно идеологическую основу. Поэтому скорость внутриполитических процессов стабилизации будет прямо пропорциональна скорости идеологизации политики. Причем идеология выступает здесь более мощным и влиятельным ресурсом, чем социально-экономический. Сегодня этот факт практически игнорируется. Почему-то думается, что международный терроризм является прямым следствием социально-экономических проблем, что отнюдь не является очевидным. Более того, трудно назвать вполне обеспеченных материально террористов бедными людьми. Скорее, как показывает практика (и не только за рубежом, но и в России) террористы являются вполне благополучными с точки зрения материального достатка и даже образования личностями. В конечном счете надо скорее признать, что ситуация в этой области стала меняться по мере идеологического «выздоровления» российского общества. Но этот процесс идет не быстро. В том числе и по причине недооценки идеологии.
 
Можно отчасти понять власть: в период выхода из жестокого кризиса или «стабилизации» ей было не до прогнозов и идеологий. Она действовала часто рефлекторно, на «ручном управлении», – иначе и не могла. Нужно было сохранить государство и суверенитет, управляемость (хотя бы минимальную) в стране. Собственно это откровенно признал В. Путин в своем Послании Федеральному Собранию в 2005 году. Именно этим, а не «хитростью В. Путина», объясняется отсутствие идеологической концепции, подчеркнутый «прагматизм», «функционализм» политики Президента России в 1999–2004 годах.
 
Но вот период «стабилизации» заканчивается, и все настойчивее начинаются разговоры (пока что, к сожалению, разговоры) о развитии, в том числе и споры об эффективном ресурсном обеспечении такого развития. Проблема однако в том, что до тех пор пока не ясна вся идеологическая система, нет ясности и в Стратегии, являющейся всего лишь нормативным ее оформлением, а тем более приоритетах ресурсного обеспечения. Заявления В. Путина об «удвоении ВВП» в 2005–2007 годах, «опережающих темпах роста» следует рассматривать, как первую официальную попытку показать обществу готовность сформулировать идеологические цели, в частности, перейти от «стабилизации» к «развитию». Пока что на уровне политической декларации, идеи. Примечательно, что сегодня многие уже забыли, как негативно была встречена частью общества и СМИ эта идея. Прежде всего, со стороны тех, кто все годы до этого декларировал отрицание идеологии, ее замены принципом – «рынок все сам отрегулирует».
 
В дальнейшем, в 2008–2010 годах Д. Медведев декларировал цели инновационного развития и модернизации. К сожалению, эти процессы так и не были подробно описаны, превратились из средства, процесса развития, в самоцель. Тем самым остался скрытым важнейший ресурс развития – НЧП. Он, как бы, «не вписался» в процесс модернизации. Модернизация стала универсальным клише, расхожим термином, лишенным национального содержания. Что, конечно же неверно. Американские авторы доклада, посвященного процессу модернизации, справедливо отметили это противоречие: «успех или фиаско этих мер, как и прочих, будет зависеть от качества их исполнения, а также того, насколько хорошо учтены в них конкретная ситуация в стране и мире, политические проблемы и насколько хорошо осознаны причины, по которым те или иные меры сработали или провалились в других странах (подч. – Авт.). То есть, в любом случае новая инновационная политика должна учитывать российские реалии и принимать во внимание специфику географии, истории и культуры России, а не состоять из механически перенесенного на российскую почву чужого опыта (подч. – А.П.)[4]. Что, собственно говоря, мы и наблюдаем сегодня в России.
 
Объективно рождению новых идей способствовало частичное оздоровление экономики, освобождение от внешней финансовой зависимости, и появление определенных свободных ресурсов. Прежде всего финансовых. Вся энергия элиты поэтому была направлена в «освоение» этих финансовых ресурсов. Иногда при этом мало задумывались, а нужны ли вообще эти инвестиции. И куда именно. В 2005–2008 годах мы столкнулись с ситуацией, сохранившейся не смотря на кризис до сего дня, когда приоритеты в расходовании ресурсов четко так и не были определены. Заявленный социальный приоритет, сам по себе, конечно, важен. Но он имеет колоссальное значение только под углом зрения развития НЧП, а не его части – социального. Наличие «излишков» лишь оживило дискуссии о возможности и необходимости развития в т.ч., как сформулировал Президент РФ В. Путин, – «опережающего». Эти разговоры были переведены в практическое русло осенью 2005 года, когда обществу была предложена идея приоритетных национальных проектов. С точки зрения опережающего развития нацпроекты стали первой крупномасштабной инициативой в политике власти создать механизмы развития. В том числе и НЧП. Да и сама власть рассматривала их именно как «пилотные», пробные, но одновременно и крупные, общенациональные мероприятия. С точки зрения расходования появившихся ресурсов – нацпроекты стали попыткой, частным случаем их использования, в условиях, когда нет ни идеологии, ни стратегии развития, ни эффективных механизмов их реализации. Они явились в этих условиях результатом «ручного управления», а не сознательной реализации заявленной стратегии, т.е. стали частным случаем, примером, а не системой. Вместе с тем и такой пример оказался удачным. Надо сказать, что во многом эта идея удалась уже в 2007 году. Первый год реализации нацпроекта «Доступное жилье», например, показал, что темпы роста строительной отрасли превысили 15% (по сравнению с 5% ростом всего промпроизводства в стране). 2007 год, привёл к росту в этой отрасли на 25–27%, что стало лучшим доказательством возможности опережающего экономического развития. А к 2010 году во многом удалось добиться решения главной задачи – изменения демографической тенденции 1992–2009 годов, когда абсолютное сокращение численности практически удалось остановить.
 
С точки зрения приоритета ресурса НЧП это означает, что быстрого и значительного результата можно добиться даже в частном случае, если, во-первых, власть увидит и сформулирует такую задачу, а, во-вторых, если ее энергии хватит хотя бы на несколько лет (в данном случае 5 лет) для того, чтобы попытаться эту задачу решить.
 
Подытоживая, можно сказать следующее. Сознательное выделение приоритета в развитии важнейшего ресурса – НЧП, – означает возможность не только эффективного использования, но и наращивания этого ресурса, который, в свою очередь, становится важнейшей политико-идеологической целью развития.
 
 
_____________
 
[1] Шеваров Д. Эпоха по имени Шмидт // Российская газета. 2012. 11 апреля. С. 11.
 
[2] Торкунов А.В. Внешнеполитические интересы России: устойчивость и актуализация. В кн.: Торкунов А.В. По дороге в будущее / ред.-сост. А.В. Мальгин, А.Л. Чечевишников. М.: Аспект Пресс, 2010. С. 125.
 
[3] Цит. по: Баталов Э.Я. Русская идея и американская мечта. М.: Прогресс-Традиция, 2009. С. 13.
 
[4] Ярославский план 10-15-20: 10 лет пути, 15 шагов, 20 предостережений. Доклад нью-йоркской академии наук // The New York Academy of Science, August 20, 2010. P. 105.
 
 
Алексей Подберезкин - профессор МГИМО
 
30.05.2012
 


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.