Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: «Пессимистический» вариант развития сценария МО в период после 2025 года

Версия для печати
Рубрика: 
Все великие нации проживают свою жизнь с конца: сначала
они создают образ своего будущего, а потом его реализуют
 
А. Подберезкин, профессор МГИМО(У)
 
Конечная практическая ценность анализа и прогноза заключается
в выделении наиболее вероятного сценария развития МО, в
соответствии с которым и будет формироваться государственная
(военная) доктрина и стратегия[1]
 
А. Подберезкин, директор Центра военно-политических исследований
 
 
«Пессимистический» вариант развития сценария «Глобального военно-силового противоборства ЛЧЦ» в после 2025 года представляется, на мой взгляд, очень вероятным, хотя, естественно, и наименее желаемым, а поэтому и наименее привлекательным. Более того, такое публичное негативное отношение к этому непопулярному варианту сценария накладывает неизбежно отпечаток и с точки зрения его вероятности: кому же хочется быть пророком неизбежной войны?
 
Между тем точное выделение из наиболее вероятного сценария развития МО его конкретного варианта после 2025 годов имеет огромное практическое значение не только с точки зрения целеполагания и реализации внешнеполитической и национальной стратегии, но и с позиции неизбежного уточнения в распределении национальных ресурсов, которое требуется уже сегодня в силу целого ряда причин бюджетного и военно-технического характера.
 
Хотя ГПВ-2020 выполняется, а новая – готовится, их корректировка, на мой взгляд, потребуется. Это в полной мере осознается теми, кто отвечает в России за долгосрочное планирование, в особенности в связи с подготовкой новой ГПВ на будущие 10–20 лет. Ошибка для такой оценки на перспективу стоит очень дорого. В современной истории уже случалось, что то или иное государство, чья правящая элита оказывалась недальновидной и не могла представить себе точный образ угроз будущего и военно-технические способы его достижения, оказывалась у обломков государства и на грани национальной катастрофы. Так было в 1941 году с СССР, но так было и позже с Югославией. Так было и с Ираком, Афганистаном, Сирией и Ливией, чьи элиты не смогли обеспечить военно-политическую и военно-техническую безопасность перед лицом военной агрессии Запада. Во многом из-за неверия в реалистичность военной угрозы.
 
По сути дела рассматривая вероятность того или иного варианта сценария борьбы ЛЧЦ, прежде всего западной ЛЧЦ против России, необходимо отдавать себе отчет, что главным условием успешного военного противоборства в XXI веке является ясно выбранная и поддержанная нацией стратегия развития, которая имеет четкую и понятную цель и эффективные средства её достижения. К сожалению, в 2016 году ни первого, ни второго у России еще не было.
 
В этой связи встает вопрос о «точке отсчета» в определении уровня и, темпов национального развития (а не только экономического), которые предопределяют будущие возможности нации и государства после 2025 года, что, в действительности, непросто. Даже по отношению к прошлому. Так, к середине 2015 года существовали (как ни странно) полярные оценки развития России в 2000–2015 годы, которые вытекали не только из конкретных статистических данных, сколько из отношения тех или иных лиц к России и конкретно к В. Путину и его окружению. Естественно, что полярность таких оценок сказывается на прогнозе национального и государственного развития России. Она вызвана прежде всего идеологизацией той или иной позиции, а не экспортным обоснованием.
 
Так, ключевое значение имеет внутриполитическая стабильность, которая оценивается совершенно по-разному – от резко негативного отношения (Россия – накануне бунта, в кризисе и т.д.) до восторженного (85% поддержки В. Путина, «новый ренессанс» и др.). Эта ситуация – характерна для 2014–2016 годов, что свидетельствует о кризисе в правящей элите.
 
Очень важно попытаться относительно точно оценить реальную ситуацию, в которой находится Россия в середине 2016 года, с тем, чтобы спроецировать ее на краткосрочную и среднесрочную перспективу, а затем и на стратегическую перспективу после 2025 года. Это необходимо в том числе и для того, чтобы точнее определить сценарий развития МО после 2025 года, который во многом будет зависеть от состояния влиятельного субъекта МО – России.
 
И некоторые оценки социально-экономического положения России даже в условиях кризиса и наложенных санкций внушают оптимизм. Прежде всего речь идет о всей динамике социального и экономического развития страны за период правления В. Путина (2000–2016 годы), в частности, отраженной в исследовании Йона Хеллевига.
 
Краткое изложение некоторых фактов развития
российской экономики в 2000–2013 годах[2]
 
Доля дохода от экспорта природных ресурсов (нефть, газ, уголь, минералы и древесина) в ВВП более чем в два раза уменьшилась (с 44,5% до 18,7%) в промежутке между 2000 и 2012 годами. Реальная доля доходов от нефти и газа составляет 16%. И это при том, что цены на сырье в 2014–2016 годах устойчиво снижались.
 
 
Падение ВВП в 2015 году отнюдь не равнозначно сокращение физических объемов промышленного производства. Промышленное производство в России выросло более чем на 50%, и это при том, что в то же самое время оно было полностью модернизировано.
 
 
Развитие МО до 2025 годов и далее невозможно понять без оценки реального положения России, экономики России, которая в 2015–2016 годы оказалась в самых трудных условиях, но вышла из кризиса.
 
Как видно из приведенных примеров, за 2000–2013 годы существенно изменилась в положительную сторону структура эксперта и вырос индекс промышленного производства, что говорит о том, что в целом страна стала развиваться в правильном направлении даже в кризисных условиях. Можно говорить о том, что в 2012–2016 годы страна вышла на новый уровень своего развития, во многом благодаря санкциям, что, вероятно, не могло не обеспокоить западных оппонентов. В этом смысле введение против России в 2014–2015 годах санкций можно рассматривать как попытку остановить развитие страны и укрепление её суверенитета, а также снижение зависимости от Запада, возникшей в 90-е годы XX века.
 
В частности, снижение продовольственной зависимости и рост объемов несырьевого экспорта свидетельствовал о том, что Россия превратилась к 2014 году в целом в независимую от внешнего влияния страну. Можно предположить, что та антироссийская силовая кампания, которая связывается с конфликтом на Украине, на самом деле имеет более фундаментальные причины, а именно: Запад, создав финансово-экономическую и военно-политическую подконтрольную систему, к 2013 году стал опасаться любой конкуренции, способной поставить под сомнение это право контролировать развитие МО в мире.
 
   [3]
 
Строго логически, ситуация в мире и развитие МО с точки зрения Запада выглядела альтернативно: либо возрождающаяся Россия подчиниться «универсальным» нормам, созданным Западом в период однополярного мира, либо ее нужно вернуть в положение «начала 90-х» годов, когда кризис и внутриполитическая нестабильность фактически устранили ее из мирового процесса принятия решений. В перспективе до 2025 года необходимо было реализовать один из этих вариантов, а в случае их неудачи, – после проведения системной и тотальной подготовки западной ЛЧЦ, ликвидировать ее как государство военно-силовым способом.
 
По сути дела «пессимистический» вариант развития «Глобального военно-силового сценария» является фазовым переходом от обычного силового противоборства к военно-силовому этапу в отношениях России и ряда других стран с Западом. Поэтому другие варианты этого сценария можно рассматривать как менее вероятные и дополнительные, которые будут использованы в случае, если Россия пойдет на односторонние и существенные уступки.
 
В условиях системного и сетевого противодействия России, когда друг другу противостоят не только собственно военные организации государств, но и противоборствующие системы, включая коалиции союзников и партнеров, успешная стратегия обороны уже не может опираться только на ВС и ВиВТ и даже на всю военную организацию страны. Ее эффективная опора – значительно шире. Она включает уже и общественную и бизнес составляющие. Эту мысль можно изобразить, сравнивая две военные организации ЛЧЦ – российскую и западную, – на следующем логическом рисунке. На нем видно, что у России фактически отсутствует общественная и бизнес составляющие, хотя в новой реакции Стратегии национальной безопасности от 31 декабря 2015 года впервые уже упоминаются институты развития гражданского общества[4].
 
 
«Пессимистический» вариант военно-силового противоборства учитывает в полной мере эти различия в военных организациях двух ЛЧЦ. Именно поэтому сетевая системная сетецентрическая стратегия западной ЛЧЦ будет использовать до 2025 годов прежде всего эти конкурентные преимущества, а после 2025 года – сделает на них основную ставку. Российская военная организация, уступающая западной в институтах развития НЧК, бизнес-организации, а также в союзника и союзах, будет в эти годы опираться фактически только на собственно военную организацию государства и его институты. Именно поэтому в переходный период до 2025 года на все вызовы со стороны Запада – экономические, дипломатические, информационные, гуманитарные и др. – у России остается гораздо меньше возможностей для реакции. Так, на экономические санкции Запада Россия отвечает ограничением торговли с этими странами, а на финансовую блокаду - кредитованием из государственных средств. Это неизбежно ведет к перенапряжению государственных ресурсов и сказывается на бюджете и социальных программах, которые также финансируются государством.
 
Таким образом «пессимистический» вариант сценария предполагает, что к 2025 году государственные ресурсы и резервы России будут существенно подорваны, а амбиции – не подкреплены возможностями. Еще до перехода противоборства в вооруженную фазу западная ЛЧЦ стремится истощить национальные ресурсы с тем, чтобы, когда это потребуется, таких возможностей было меньше. В этом смысле понятна и война против России «на истощение» на Украине.
 
Как видно из рисунка, сравнение очевидно не в пользу России. И не только потому, что экономическое сравнение США и России составляет 10 : 1, а технологическое 100 : 1, но и потому, что коалиционные, союзнические и партнерские возможности США и ЛЧЦ увеличивают это соотношение, как минимум в 2 раза, т.е. 20: 1 и 200 : 1. Когда сравнивают военные возможности противостоящих сторон, то речь идет прежде всего об этих количественных сопоставлениях и их производных – количестве самолетов, танков и т.д. Но при реализации «пессимистического» сценария после 2025 года ставка будет делаться не на ВС и ВиВТ – эти возможности достигнут своего нового качественного уровня после 2021 года, а на конкурентные преимущества которых практически нет у военной организации России – институты общества, бизнеса и союзы.
 
Кроме того легко заметить «резерв», существующий у западной ЛЧЦ в виде негосударственных институтов, – ЧВК, обществ, ассоциаций (например, любителей стрелкового оружия США) и др. институтов реализации человеческого капитала. А так как национальный человеческий капитал и его институты являются главным ресурсом в XXI веке, то и преимущество в нем гарантирует наиболее предпочтительные позиции в соперничестве. Речь идет об университетах, СМИ, социальных сетях, фондах, др. институтах НЧК, создающих «поле превосходства».
 
Такое «поле превосходства» в условиях системной сетецентрической войны в 2016–2021 годах способно обеспечить США достижение поставленных целей, либо, как минимум, привести к истощению ресурсов России. Собственно вооруженные силы и военная сила западной ЛЧЦ обеспечивают силовой фон для эффективного использования этих средств: финансовый, экономический или торговый шантаж, например, в этих условиях становится «естественным» средством политики. Учитывая, что характер современной войны определяется эффективностью противодействия не только вооруженных, но и невооруженных сил и средств, подобное противоборство становится особенно не в пользу России.
 
Национальная стратегия России в 2016–2021 годы прямо зависит от того какой вариант («пессимистический» или «реалистический») сценария «Глобального военно-силового противоборства ЛЧЦ» в 2016–2021 годы будет выбран Западом окончательно. Именно от этого будут зависеть основные направления военного строительства не только до 2021 года, но и в долгосрочной перспективе. И не только в оборонных отраслях, но и в его военной организации в национальном масштабе. В частности, «оптимистический» вариант не предполагает массового использования военного потенциала в глобальных масштабах, в ближайшие годы немедленно, но он же исходит из более активного использования невооруженных средств насилия в переходный период. Это значит, что не требуется полностью боеготовый военный потенциал, который нужно будет ввести в действие немедленно после начала военного конфликта в глобальной стадии: вероятность постепенного, растянутого на годы военного конфликта, в соответствии с этим вариантом сценария сетецентрической войны, – очень велика.
 
Судя по всему, однако подготовка ВС США и НАТО к немедленным военным действиям в любом регионе мира означает, что именно этот «мягкий» («оптимистический») вариант наименее вероятен в 2016–2021 годы, а «пессимистический» – наиболее предпочтителен.
 
Точное определение варианта развития сценария МО в 2016–2021 годы имеет важное тактическое значение для распределения национальных ресурсов. И не только бюджетного планирования, но и решений по поводу НИОКР и модернизации ВиВТ. Так, если нет непосредственной военной угрозы, то и национальные ресурсы могут быть использованы иначе. В частности, большая доля расходов в 2016–2021 годы может быть потрачена на НИОКР перспективных образцов ВиВТ и вообще на развитие национального человеческого капитала (НЧК)[5], а не на избыточное серийное производство устаревших ВиВТ, необходимое, может быть, какое-то время непосредственно только на начальной стадии войны. И, наоборот: если, как это будет при развитии вероятного «пессимистического» варианта сценария МО, войну планируется начать глобально и масштабно в короткие сроки, то необходимо иметь соответствующие запасы ВиВТ на ее первый период.
 
На мой взгляд, период 2016–2021 годов станет периодом постепенного и поэтапного перехода в «реалистического» варианта сценария «Глобального военно-силового противоборства» в «пессимистический», который, видимо придется на 2019–2021 годы. Поэтому его можно охарактеризовать как период непосредственной подготовки к глобальной войне в условиях уже ведущейся сетецентрической войны против России, задачей которой является максимально ослабить Россию и усложнить ее подготовку к военной агрессии.
 
Вместе с тем важно иметь ввиду, что варианты одного и того же вероятного сценария развития МО легко «взаимозаменяются», а переход от «оптимистического» к «реалистичному» и даже «пессимистичному» варианту сценария может произойти в краткосрочной перспективе одного-двух месяцев. Политически это не должно вводить в заблуждение: переход от одного варианта к другому может быть как реальным, так и мнимым, сделанным в силу самых разных соображений. Например, для дезориентации противника или консолидации союзников, или по внутриполитическим соображениям. Так, визит госсекретаря США Керри в мае 2015 года в Москву и корректировка риторики не явились сменой «пессимистического» варианта на «реалистический», а тактической уловкой изменить позицию России по ряду вопросов. По большому счету России дали понять если вы вернетесь к послушанию, то мы подумаем, что «можем сделать».
 
Быстрая смена обстановки в 2016–2021 годах потребует формирования значительного государственного резерва, который может и не быть практически использован (а, значит, будет обузой для экономики), либо найти применения которому будет трудно впоследствии. Поэтому особое значение имеет точный среднесрочный прогноз реализации того или иного варианта в рамках одного вероятного сценария развития МО на 2016–2021 годы. Сроки здесь имеют значение. Так, еще в начале 20-х годов XX века руководством СССР была констатирована неизбежность войны с империалистическими державами и необходимость индустриализации как средства подготовки к ней, т.е. политически признан в долгосрочной перспективе неизбежный сценарий войны, что не означало одновременно признание наиболее вероятного быстрого начала полномасштабной войны и необходимости мобилизации. Армию сократили. В 30-х годах вероятность такой войны (варианта того же самого сценария) постоянно повышалась, а сроки – сокращались до нескольких лет. К началу 40-х годов вероятность того или иного варианта одного и того же сценария полномасштабной войны отличались по срокам на один-два года, даже месяцы. «Пессимистический» вариант сценария развития МО сработал быстрее, чем ожидал И. Сталин, который полагал, что у него есть еще несколько месяцев, что привело к тяжелым поражениям СССР на начальном этапе войны.
 
По сути дела сказанное означает, что советское руководство в рамках одного и того же сценария развития МО (неизбежность войны) оценило в качестве наиболее вероятного вариант «оптимистический» – начала войны не летом 1941 года, а в 1942–1943 годах.
 
В современных условиях, когда использование военной силы в глобальной войне может быть массовым и широкомасштабным в короткие сроки и вести к достижению поставленных целей в очень ограниченный период времени, (что, собственно, и  планируют в США) приходится неизбежно исходить из худшего, «пессимистического» варианта сценария, а именно, что уже до 2021–2022 годов не исключается не только региональный военный конфликт России и США и их союзников в Европе, но и глобальная война на различных ТВД с использованием всех имеющихся сил и средств против России. Другими словами предполагается, что идущая сетецентрическая война против России в качестве базового варианта ориентирована на постепенную эволюцию в 2016–2021 годы «пессимистического» варианта в направлении усиления в нем вооруженного компонента. Но этот базовый вариант отнюдь е исключает того, что эволюция «пессимистического» варианта не сможет произойти быстрее, еще до завершения переходного периода 2016–2021 годов.
 
Сказанное означает, что в соответствии с таким «пессимистическим» вариантом Сценария глобального военно-силового противостоянии западной ЛЧЦ с Россией, Соединенные Штаты и их союзники должны иметь все необходимые средства и возможности для такой войны уже до начала будущего этапа в 2021 году. Обладание таким потенциалом отнюдь не означает, что война обязательно будет. Вполне достаточно обладать таким потенциалом и возможностями, чтобы[6]:
 
– Продемонстрировать эти возможности России и иметь все основания для политического давления, т.е. использовать военную силу в политико-психологической форме. Эта форма – наиболее эффективна потому, что, во-первых, минимизирует риски собственной войны; во-вторых, снижает финансовые и материальные издержки; в-третьих, наиболее приспособлена для современного характера (гибридной) войны, когда основной целью становятся не ВС противника, а политика правящей элиты.
 
– В случае перехода к непосредственным военным действиям контролировать эскалацию, т.е. быть более сильным на каждой из ступеней эскалации военного конфликта, а значит фактически управлять его развитием;
 
– В случае перехода конфликта в полномасштабную войну необходимо быть абсолютно уверенным в победе в такой войне. Более того, важно, чтобы противник (Россия) заранее, еще до начала военных действий знал, что он обречен на проигрыш в такой войне.
 
– Наконец, в отличие от политики «сдерживания», которая многие годы была основой внешней политики Запада, современный вариант Сценария развития МО предполагает не оборону, а наступление на позицию России. В частности, необходимость проявления инициативы и наступательного характера по отношению к российской нации и цивилизации, суверенитету государства, его территориальной целостности и способности контролировать свои ресурсы.
 
Такой вывод относительно развития наиболее вероятного варианта базового сценария МО в 2016–2021 годы означает, что наша страна должна провести срочные, массовые и неотложные мероприятия по мобилизации своих экономических, политических и демографических возможностей в условиях относительно мирного времени, т.е. при формальном отсутствии войны, до возникновения явной военно-политической угрозы, т.е. в ближайшие годы. Целью таких мероприятий является фактически создание новой военной организации России, соответствующей условиям и характеру современной МО.
 
Учитывая опасность развития события по «пессимистическому» варианту, можно прогнозировать, что подобная эволюция развития сценария МО будет происходить достаточно медленно, через промежуточные этапы, вероятные паузы, а иногда – даже отходы, связанные с дипломатической игрой и политической конъюнктурой в мире. Развитие любого следующего этапа «пессимистического» варианта Сценария будет неизбежно предполагать вполне определенные, а именно системные действия со стороны западной ЛЧЦ, в частности:
 
– усиление информационной и психологической войны;
 
– публичные заявления и информационную подготовку;
 
– резкие и противоречащие им «мирные» выступления полуофициальных и официальных лиц, не требующие немедленных действий;
 
– осложнение торгово-экономических и финансовых отношений между ЛЧЦ;
 
– формирование «внешнеполитического вакуума» вокруг России;
 
– максимальная консолидация позиций всех западных стран-участниц и скрытое давление на их правительства и т.д.
 
Такая тактика поведения США и ряда стран – союзников связана с реализацией приоритета коалиционной стратегии, который предполагает, что все (или абсолютное большинство) страны должны поддержать американский вариант («пессимистический») развития сценария МО в 2016–2021 годы.
 
Однако, учитывая, что интересы целого ряда стран далеко не всегда совпадают с интересами США, Вашингтону потребуется некоторое время для продвижения своей позиции как внутри США, так и за рубежом. Так, политико-информационная подготовка США и НАТО к войне в Югославии в 1999 году заняла, по некоторым оценкам, 6–8 месяцев. Соответственно и переход на очередной этап военного противоборства потребует каждый раз, как минимум, нескольких месяцев, что в итоге может занять от 2 до 5 лет. Эти сроки вполне укладываются в цикл нарастания противоборства западной ЛЧЦ против России, который должен закончиться к 2021–2023 годам и перейти в открытую фазу войны, если политические цели не будут достигнуты иными способами, а именно с помощью системного и сетецентрического противоборства.
 
К середине 2015 года невоенные средства по отношению к России, с одной стороны, отнюдь не были исчерпаны. Более того, признавалось, что для проведения силовой политики в отношении России невооруженными средствами сохраняются огромные экономические и финансовые возможности. С другой стороны, эти средства наносили ущерб тем, кто их применял. Так, на страны ЕС приходится более половины внешнеторгового оборота России, более 70% иностранных инвестиций, а также 63% торговли нефтью[7]. Но это же имело и обратный эффект. Санкции серьезно отразились на экономике ЕС.
 
Но, главное, как оказалось, это прямые и непрямые средства воздействия на российскую правящую элиту, которые открыто стали политическими средствами еще со времен «дела Магницкого». Системное воздействие на Россию предполагает прежде всего расширение спектра этих средств как на правящую элиту, так и на все общество, которое должно оказать давление на правящие круги страны. За 1990–2015 годы правящая элита и общество «проросли» на Западе, прежде всего в Европе, не только собственностью и совместным бизнесом, но и обучением и проживанием близких отдыхом, лечением и т.п. услугами, без которых уже трудно обойтись в России. И речь идет не о десятках тысяч человек, а о нескольких  миллионах граждан, прочно связанных с существованием на Западе. Поэтому не только реальные действия, но и информационно-психологические акции на Западе крайне болезненно воспринимаются в российской элите.
 
Вместе с тем ограничения, наложенные на Западе на российскую элиту, привели к бегству российского капитала, который десятилетиями скрывался в Великобритании, Испании и Франции. Последствия для этих стран оказались серьезными, что лишний раз подтвердило зависимость стран друг от друга в глобальной экономике.
 
В определенном смысле поведение администрации Б. Обамы в 2015 году является иллюстрацией этой тактики системного противоборства: сначала следуют радикальные заявления сенаторов и конгрессменов – зондаж, – за которыми возникает некая пауза; затем следуют выступления вице-президента и госсекретаря, после которых также наступает некая пауза, во время которой тщательно анализируется реакция Москвы; наконец, – «совместные» реакция США–ЕС с обязательными обещаниями «отказаться, в случае, если Москва…».
 
Очень важно поэтому тщательно отличать эту тактику США, манеру поведения и реальную стратегию эскалации сетецентрической войны, которая неизбежно ведет к тому, что после 2021 года вероятность того, что развитие сценария МО и СО в военную стадию масштабного конфликта России с западной локальной человеческой цивилизацией (ЛЧЦ) будет очень высока. Надо исходить из того, что современный сценарий развития МО–ВПО–СО означает только начальную, во многом скрытую, стадию сетецентрической войны против России, которая в конечном счете характеризуется:
 
– идеологической, цивилизационной и политической бескомпромиссностью, что исключает благостные надежды «на объятия Запада». При этом такая бескомпромиссность сочетается с проведением политики «мягкой силы», которая (при множестве разных определений) сводится к лидерству, способности «устанавливать, по мнению родоначальника этого понятия Дж. Ная, –«повестку дня»[8], т.е. быть политико-идеологическим лидером;
 
– конечными военными целями «на уничтожение» российской ЛЧЦ и России, как государства, а не на заключение перемирий и договоренностей (и не предполагает «цивилизованного» использования оружия, как показали события на Украине). Требуется не просто поражение России, а ее уничтожение как единого государства и центр возможной консолидации сил в Евразии и военно-политической коалиции;
 
– разрушением цивилизации, нации и уничтожением российского государства, как носителей системы ценностей, исторического и культурного, а также духовного наследия, альтернативного наследию западной ЛЧЦ;
 
– раздел территории, природных ресурсов и транспортных коридоров России, т.е. ликвидации геополитического центра силы, способного контролировать Евразию. Это развитие базового «пессимистического» варианта сценария МО в 2016–2021 годы можно представить на логической схеме следующим образом.
 
 
Необходимо констатировать, что уже до 2021–2022 годов развитие сетецентрической войны западной ЛЧЦ против России пройдет, как минимум, последующие после 17-ой, вооруженной, стадии, а именно:
 
– легальные поставки на Украину «марионеточному правительству» современных ВиВТ и достаточного количества инструкторов по обучению;
 
– ввод ограниченного контингента войск НАТО в ключевые стратегические точки страны;
 
– полное воздушно-космическое обеспечение боевых действий, а также возможный перевод конфликта в формат «бесполетной зоны»;
 
– военно-политические и экономические меры давления и др.
 
Подобное развитие такого варианта сценария МО будет происходить в соответствии с указанными выше тремя вариантами единого сценария сетецентрической войны против России, не предполагая серьезных альтернатив. Обращение к тому или иному конкретному варианту сценария будет зависеть от тактических условий. К сожалению, теоретически возможный альтернативный сценарий развития МО в «переговорно-договорном» ключе означает, что Россия должна будет фактически капитулировать, а именно:
 
– не только отказаться от поддержки населения восточных регионов Украины, но и вообще «русскости» на постсоветском пространстве и в Европе;
 
– резко снизить свои политические амбиции в Сирии, Египте, Вьетнаме, Арктике и т.д. фактически отказавшись от суверенной внешней политики;
 
– но, главное, публично признать американское мировое лидерство, право США на всемирный политический и финансово-экономический контроль, «универсальность» их системы ценностей и отчетливо выразить (в т.ч. публично) готовность впредь следовать американскому курсу[9].
 
Этот сценарий развития МО означает не просто отказ России от остатков суверенитета, но и отказ правящей элиты от всей системы национальных интересов и ценностей, а в дальнейшем – неизбежно – от государственности и национальной идентичности. С политической точки зрения такой исход – полная капитуляция. Это будет не просто военное поражение, а полный и окончательный национальный разгром. К сожалению, однако, значительная часть российской правящей элиты, и общества, воспитанных в западном «духе», готовы даже капитулировать, либо не осознают этих последствий, либо уже сознательно готовы к такому сценарию[10].
 
Развитие событий по «оптимистическому» варианту сценария крайне маловероятно, поэтому в качестве наиболее вероятного в первой части периода 2016–2021 годов остается прежний, «реалистический» сценарий сетецентрической войны, который, напомню, вероятно эволюционизирует в «пессимистический» вариант сценария к 2020–2021 годам.
 
Признавая подобный стратегический прогноз и его конкретные среднесрочные результаты до 2021–2022 годов, в качестве реалистического, означает, что неизбежно предстоит внести изменения в некоторые области стратегического планирования национального (социально-экономического, научного, инновационного, образовательного и пр.) развития до 2021–2022 годов, что должно найти свое конкретное отражение не только в гособоронзаказе, но и бюджетном планировании.
 
В соответствии с этими вероятными вариантами развития сценария МО и стратегией западной ЛЧЦ против России уже в среднесрочной перспективе до 2021–2022 годов необходимо:
 
– Предусмотреть анализ и прогноз развития, в 2015 году, всех возможных мер и средств, которые могут быть использованы противником в этих вариантах сценария сетецентрической войны – от психологических и информационных до силовых и вооруженных. Очевидно, что их будет немало, в т.ч. и таких, которые пока что мало известны в России. Также очевидно, что Россия никогда целенаправленно не готовилась к такой войне, а военная организация страны не ориентирована на отражение подобной агрессии. Речь идет не только о Вооруженных Силах России, Внутренних войсках, МЧС, но и о всех органах государственной власти и управления на всех уровнях, а также институтах гражданского общества. Особенно, если речь идет об общественных институтах и структурах бизнеса, участие которых в военной организации страны вообще не рассматривается, в то время, как, например, в США на это делается серьезный акцент.
 
– В противодействии агрессии в условиях сетецентрической войны участвуют все институты государства, а не только его военная организация. Кроме того, в отражении потенциальной агрессии должны участвовать негосударственные национальные институты, а также бизнес-сообщество, ибо спектр средств воздействия сетецентрической войны чрезвычайно широк и не ограничивается только вооруженными силами и средствами. На это обстоятельство, в частности, было обращено внимание руководителей главных управлений Генштаба РФ на конференции Академии военных наук в апреле 2015 года.
 
– Такие возможные меры противодействия необходимо тщательно проанализировать под углом зрения возможных силовых, в т.ч. военных способов ведения сетецентрической войны, а также вероятных силовых невооруженных средств (от обычных палок и листовок, до охотничьего оружия). Так, например, против России, как нации и государства, будут использованы прежде всего новые тактические приемы и средства, противодействие которым не проработано ни в соответствующих правоохранительных и военных структурах, ни в ведомствах, отвечающих за их техническое оснащение.
 
Некоторые военные эксперты, например, особо выделяют нетрадиционные приемы демонтажа государства, хотя этот перечень очень приблизителен, а нужен точный, научно обоснованный и проработанный конкретно перечень всех возможных средств противодействия. Из этого перечня уже сегодня видно, что для некоторых приемов у современной России нет адекватных средств противодействия[11].
 
Из этого перечня тактических мер и приемов видно, что самый общий замысел сетецентрической войны может быть конкретизирован применительно к частной стратегической обстановке (СО), вытекающей из некого конкретного варианта известного сценария развития МО. Надо отчетливо понимать, что, с одной стороны, этот перечень мер, приемов и способов может быть расширен до сотен наименований (в некоторых документах США этот перечень превышает 150 названий), а, с другой, – не существует универсального перечня всех мер и приемов. Стратегическая обстановка, в отличие от более стабильной МО, всегда абсолютно конкретна и исключительно оригинальна. Она, как и любая война, зависит от тысяч  переменных, просчитать которые заранее невозможно[12].
 
Основная трудность заключается в том, что в 2015–2021 годы предстоит готовиться заранее к любому из вариантов развития событий, что предполагает тотальную подготовку не только военной организации страны, но и всей нации. План развития ВиВТ в этих условиях должен быть существенно расширен от нужд собственно МО до потребностей всей военной организации страны и общества. В него, например, должны быть включены силы, средства и меры силового подавления организованного извне гражданского противостояния. Просто водометов и резиновых палок для этого будет очевидно недостаточно. Особенно, если учитывать масштаб и достигнутый очень высокий технологический уровень организации таких выступлений на Западе.
 
Такую подготовку должен возглавить уже не Генеральный Штаб или Министерство обороны, а – учитывая историю, традиции и правовые нормы – Президент страны который будет вынужден создать для этого специальный орган управления, функции которого будут значительно шире, чем Совета Безопасности страны, а именно включать в себя, например, функции управления всей нацией и обществом.
 
 
________________________________________
 
[1] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО (У), 2015. – С. 133.
 
[2] Хеллевиг Йон. Путин 2000–2014 гг. Промежуточные итоги: диверсификация, модернизация и роль государства в российской экономике / Витгенштейновский взгляд на российскую экономику / Исследование Awara Group. 2014. Декабрь.
 
[3] Хеллевиг Йон. Путин 2000–2014 гг. Промежуточные итоги: диверсификация, модернизация и роль государства в российской экономике / Витгенштейновский взгляд на российскую экономику / Исследование Awara Group. 2014. Декабрь.
 
[4] «О стратегии национальной безопасности». Указ Президента Российской Федерации. 2015. 31 декабря. № 683.
 
[5] Долгосрочные сценарии развития стратегической обстановки, войн и военных конфликтов в XXI веке: аналитич. доклад / А.И. Подберезкин, М.А. Мунтян, М.В. Харкевич. М.: МГИМО(У), 2014. – С. 111–122.
 
[6] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО (У), 2015.
 
[7] Иванов И.С., Браун Д., Ротфельд А.Д. Необходимо строить Большую Европу / Проблемы и перспективы строительства Большой Европы: рабочая тетрадь. – М.: Спецкнига. 2014. – С. 5.
 
[8] Nye J. Soft Power. The Means to Success in World Politics. N.Y.: Public Affairs, 2004.
 
[9] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО (У), 2015.
 
[10] Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2 т. / под ред. А.И. Подберезкина. – М.: МГИМО (У), Т. 2. Прогнозирование сценариев развития международной и военно-политической обстановки на период до 2050 года. М. 2015.
 
[11] Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2 т. / под ред. А.И. Подберезкина. – М.: МГИМО (У), 2015. Т. 1. Теоретические основы системы анализа, прогноза и планирования внешней и оборонной политики. М. 2015.
 
[12] Долгосрочные сценарии развития стратегической обстановки, войн и военных конфликтов в XXI веке: аналитич. доклад / А.И. Подберезкин, М.А. Мунтян, М.В. Харкевич [и др.]. – М.: МГИМО (У), 2014. – С. 19–70.


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.