Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: Военная сила и политика «новой публичной дипломатии» в XXI веке[2]

Версия для печати
Рубрика: 
Работа подготовлена в рамках гранта РГНФ № 15-37-111-28[1].
 
 
Публичная дипломатия тесно связана с направлением публичной политики
которую определяют как новый жанр осуществления власти в период
глобальной информатизации[3]
 
Научные представления о политике складываются сегодня в сфере
фундаментального и прикладного изучения реальных процессов…[4]
 
К. Боришполец, профессор МГИМО(У)
 
 
 
Военное и политическое планирование в России до 2040 года должно опираться не только на стратегический прогноз развития того или иного сценария МО и ВПО и его конкретного варианта, но и на прогноз разрабатываемых и производящихся средств насилия – как вооруженного, так и не вооруженного, – которые станут конкретными инструментами такой политики. Такой прогноз развития ВиВСТ имеет исключительно важное значение потому, что от него в будущем во многом зависит соотношение военных сил. Когда начинается война или военный конфликт, то, как правило, уже нет времени для создания новых образцов ВиВСТ. В лучшем случае удается модернизировать уже имеющиеся. С этой точки зрения XXI век представляет новые вызовы, к числу которых, на мой взгляд, следует отнести прежде всего две группы вызовов и угроз, имеющих прямое отношение к военному планированию в России и конкретным ГОЗам[5]:
 
– во-первых, создающиеся новые виды и системы ВиВСТ имеют длительный период разработки, внедрения и последующей модернизации, который выходит за границы 60-х и даже 70-х годов XXI века. Другими словами, принимаемые сегодня военно-технические решения будут непосредственно влиять на боевую эффективность ВС вплоть до конца столетия;
 
– во-вторых, особое значение приобретают силовые средства, которые традиционно не относятся к ВиВСТ, но таковыми уже являются. Более того, их использование будет вероятно более эффективным и частым в будущем, чем ВиВСТ. Речь идет об информационных, медийных системах, системах связи и передачи информации и пр. видах «нелегального» (но нередко более опасного) оружия[6].
 
В истории человечества неоднократно случалось так, что переоценка значения одних средств или недооценка других вели к серьезным проблемам, а иногда и поражениям в военных и политических конфликтах и войнах, либо, как минимум, излишних затратах и неэффективной политике. Так, создание в Германии накануне Первой мировой войны крупных военных судов имело минимальные позитивные военные последствия для победы, хотя потребовало и огромного количества ресурсов. И, наоборот, акцент на строительстве подводного флота накануне Второй мировой войны обеспечил Германии очень серьезные преимущества на начальном этапе.
 
Во многом именно аналогичная ситуация стоит и перед современной Россией: строительство флотов крупных судов и авианосцев, как требуют некоторые начальники, может привести к минимальной политической и военной эффективности при огромных затратах, «растянутых» на десятилетия. Ответственность за принятие подобных решений – огромная, ведь стоимость надводных крупных судов и подводных лодок (даже в серийном исполнении) составляет несколько млрд долл. за единицу.
 
Особенное значение в этой связи приобретает оценка значения соотношения военных и нетрадиционных военных средств силовой политики в настоящее время и в будущем, когда соотношение военных сил стало определять соотношение сил в мире и геополитическую реальность в связи с появлением ядерного оружия. Эта проблема впервые достаточно остро встала уже с начала 50-х годов, когда появилось ядерное оружие и возможность использовать его именно в политических целях в непрямой форме – открытого (эксплицитного) шантажа и скрытой (имплицитной) угрозы. Позже, в 70-е годы XX века, обострилась дискуссия о том, что «военная сила – де потеряла свое значение», развитие которой в 80-е годы привело к другой крайности – недооценке значения военной силы в политике СССР и других государств[7]. Эта ошибка стала абсолютно очевидной в 1999 году после нападения НАТО на Югославию и еще позже – в войне в Афганистане, Ираке, Ливии, Йемене, Сирии и на Украине, а в начале нового столетия была признана в России, которой пришлось в срочном порядке восстанавливать свой военный потенциал.
 
К сожалению, цепь логических ошибок продолжается и в наши дни: традиционно военная сила по-прежнему противопоставляется в России дипломатии как средству политики, что в принципе только отчасти соответствовало действительности до недавнего времени (хотя и тогда в политике и дипломатии нередко использовались «недипломатические» средства – подкуп, убийства, дезинформация, организация восстаний и т.д.). Это противоречие было вызвано прежде всего тем, что в конечном счете решительные политические цели достигались с помощью военной силы (или угрозы ее применения), а дипломатия политически  оформляла итоги этой силовой борьбы. Даже в периоды относительного равновесия СЯС СССР и США существовала разница и противоречие между политикой прямого или косвенного использования (не использованием) военной силы и «чисто» политико-дипломатическими средствами. Во многом это отразилось, например, на сегодняшней структуре военной организации России, где фактически раздельно существуют силовые и не силовые структуры и министерства, а общественные институты и бизнес отсутствуют вообще[8].
 
 
Ситуация стала особенно быстро меняться в XXI веке, в пользу не военных средств насилия, хотя и сегодня США (обладая и контролируя более 70% мировой военной мощи) пытаются законсервировать это важнейшее условие формирования МО и ВПО под влиянием военной силы. Однако развитие политического процесса в пользу не военных средств насилия бесспорно. Как пишут авторы доклада РЭНД, подготовленного для руководства Армии США, «…с тех пор как США стали сверхдержавой, способной использовать военную силу в той или иной степени…, произошли болезненные изменения…», которые привели к эрозии наступательных возможностей…, «заставив по-новому взглянуть на невоенные формы мощи…»[9]
 
Другими словами переход от «простой» военно-силовой политики к силовым, но невоенным формам применения государственной мощи во втором десятилетии XXI века стал следствием целого ряда политических и технологических причин, но, прежде всего, двух причин: того, что в мире появились новые центры силы, которые сделали военную силу США уже не столь абсолютной, как прежде, а, значит, и более рискованной и менее эффективной, во-первых. И, во-вторых, как результат развития средств информатики и связи, позволившей создать качественные новые силовые средства. Как отмечает, например, исследователь ЦВПИ Е. Зиновьева, «В 2010–2011 гг. Белым домом были опубликованы несколько официальных документов, задающих направления цифровой дипломатии. В их числе был документ «Публичная дипломатия: укрепление взаимодействия Соединенных Штатов с миром», где обозначались задачи, определяемые руководством США для цифровой дипломатии. В частности, в список таких задач вошли:
 
– дискредитация идеологических противников Соединенных Штатов;
 
– противодействие информационной деятельности Китая в интернете;
 
– ограничение медиа-присутствия России на пространстве бывшего Советского Союза;
 
– противодействие внешней культурной политике Ирана, осуществляемой через социальные сети»[10].
 
Речь идет по сути дела о появлении целой группы средств, которые можно с полным основанием отнести к новым ВиВСТ, но традиционно таковыми не признающимися для чего придумываются различные предлоги вроде «укрепления взаимосвязей с миром». Вывод американских политиков и экспертов однако можно принять с существенными оговорками, которые связаны с отношениями СССР и США в 60-е – 80-е годы XX века, в условиях стратегического равновесия, которые также нивелировали стремление США к использованию военной силы и других средств насилия. В XXI веке это стратегическое равновесие уже перестает работать с появлением новых средств и способов ведения войны, которые игнорируют по сути дела общий знаменатель ЯО.
 
В этой связи крайне важно определить роль военной силы в новых условиях активизации силовой политики и стирания граней с применением традиционных военных средств.
 
 
_________________________________
 
[1] Работа подготовлена в рамках гранта РГНФ № 15-37-111-28.
 
[2] Подберезкин А.И., Харкевич М.В. Мир и война в XXI веке: опыт долгосрочного прогнозирования развития международных отношений. – М.: МГИМО (У), 2015.
 
[3] Зонова Т.В. Дипломатия: модели, формы, методы / Т.В. Зонова. – М.: Аспект Пресс, 2013. – С. 170.
 
[4] Боришполец К.П. Методы политических исследований. 2-е изд. испр. и доп. – М.: Аспект Пресс, 2010 г. – С. 13.
 
[5] Проект долгосрочной стратегии национальной безопасности России с методологическими и методическими комментариями: аналит. доклад / [А.И. Подберезкин (рук. авт. кол.) и др.]. – М.: МГИМО-Университет, 2016. Июль. – С. 16–32.
 
[6] Савин Л. Новые способы ведения войны. Как Америка строит империю. – СПб.: Питер, 2016. – С. 83–119.
 
[7] Достаточно сказать, что с конца 80-х XX века и вплоть до начала XXI века в официальных документах СССР–РФ существовала формула об «исключительно благоприятных внешних условиях развития» и «отсутствии внешней угрозы».
 
[8] Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р. Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 117–120.
 
[9] Gompert D., Binnendijk H. The Power to Coerce / RAND. Prepared for the United States Army. 2016. – P. 1.
 
[10] Зиновьева Е. Цифровая дипломатия, международная безопасность и возможности для России // Индекс безопасности. – № 1 (104). – Т. 19. – С. 214.


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.