Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: Война и политика в XXI веке: общие вопросы теории анализа ВПО[1]

Версия для печати
Рубрика: 
спустя почти  столетие после своего зарождения теория международных отношений
всё ещё находится в стадии самоопределения[2]
 
Т. Алексеева, профессор
 
Когда превосходство Запада исчезнет, большая часть его могущества
просто-напросто испарится, а остаток будет рассеян по региональному признаку
между несколькими основными цивилизациями и их стержневыми государствами[3]
 
С. Хантингтон, политолог
 
 
 
Старый спор о соотношении политики[4] и войны[5], начатый еще К. Клаузевицем[6] и обострившийся в конце XX века, похоже, не окончен и сегодня. Более того, по мере развития новых  образцов вооружений и военной техники ВВСТ и способов их применения, особенно стратегических наступательных вооружений (СНВ), высокоточного оружия (ВТО)[7] и создания эффективных систем противоракетной обороны (ПРО), которые превращают эти достижения в политические возможности, этот спор ещё более обострился[8]. Прежде всего, по вопросам сохранения/разрушения стратегической стабильности (точнее – нестабильности), а также из-за возросшего риска войны и непредсказуемости поведения субъектов МО.
 
Изначально принципиально важно определить место военно-политической обстановки (как состояния многочисленных факторов и отношений между ними) относительно других состояний субъектов, факторов и отношений меду ними. Прежде всего, международной обстановки (МО), стратегической обстановки (СО) в мире, регионах и на отдельных ТВД, а также войн и военных конфликтов. В мои общем виде это место ВПО можно описать следующим образом:
 
 
Так, некоторые политики и ученые считают, что ядерная война перестала быть средством политики и превратилась либо в случайность, не санкционированные действия, либо в незапланированную эскалацию. Таким образом, как минимум, ядерное оружие перестает быть военно-силовым инструментом политики, превращаясь в некий опасный «актив», который невозможно планировать использовать в качестве политического инструмента.
 
В самом простом виде эта формула взаимосвязи политики и войны превращается в из логической последовательности в два относительно самостоятельных, детерминированных внутренними факторами, процесса. Отчасти это объясняется стремительным расширением спектра силовых инструментов политики, в том числе не военных, а отчасти расширением факторов, влияющих на формирование международной и военно-политической обстановки (МО и ВПО). Это видно на примере сравнения двух моделей соотношения «политика-война», которые условно можно отнести к моделям XIX и XXI века.
 
Подобная логика объясняется логикой соотношения политики (в самом широком смысле этого слова) и войны, сложившихся в истории человеческой цивилизации с самых первых веков ее существования. Суть такой логики заключается в том, что война (вооруженное насилие) является одним из средств, причем далеко не всегда самых эффективных, политики, экономики и других базовых систем ценностей и интересов. Уже в древней истории Китая, Древнего Рима и Греции значение войны не абсолютизировалось, как не абсолютизировались ее цели и средства. Так, карфагенский полководец Ганнибал, напав на Рим, более 10 лет воевал на Апеннинах, пытаясь прежде всего развалить латинский союз, созданный Римом, а не просто нанести ему военное поражение. Поэтому собственно военная сила (как средство политики, оружие, вооруженные силы и способы их использования) носила всегда характер одного из политических инструментов. Это традиционное соотношение иллюстрируется простым рисунком.
 
 
Есть все основания, однако, считать, что в XXI веке произошло некоторое изменение в существующем алгоритме использования военной силы, которая постепенно превратилась в своего рода гарант применения силовых, но не военных инструментов политики – экономических, финансовых, информационных, гуманитарных и пр.
 
Во-первых, силовые средства политики сегодня делятся на военные и не военные, ассортимент, эффективность и качество которых стремительно увеличивается.
 
Во-вторых, можно говорить о появлении не силовых средств политики, спектр которых еще более широк – от привлекательности культуры и идеологии до возможности убедительного влияния на субъекта ВПО.
 
 
Причём, как оказывается, в этом классическом споре остаётся множество нерешенных  вопросов, например: насколько политические цели войны предопределяются объективными военными, экономическими и иными интересами, а не субъективными и воображаемыми соображениями, или  насколько собственно военное искусство, прежде всего, военная стратегия, может влиять на политику. Или, как писал Б.М. Шапошников, насколько военная стратегия «может видоизменять политические цели»[9].
 
При этом оказывается, что многие, вроде бы известные, классические определения К. Клаузевица и других военных теоретиков прежде, выпадали из эпицентра внимания, либо некоторые их акценты вообще оставались незамеченными. Более того, эти не замеченные мысли иногда оказываются в настоящее время более точными и современными, чем существующие и устоявшиеся представления. Получается, что классика времён начала XIX века оказывается подлинной классикой – даже более современной, чем вроде бы устоявшиеся представления. Так, самое известное определение войны К. Клаузевица, которое до сих пор нередко истолковывают по-разному, сформулировано следующим образом: «Война – это акт насилия, имеющий право заставить противника выполнить вашу волю»[10]. При этом хотелось бы сразу заметить, что автор не говорит специально о «вооруженном насилии» (что сплошь и рядом используется в современной литературе); он также не говорит о целях войны – поражении, оккупации или других. Он определённо говорит о  «навязываемой насилием (политической) воле».
 
 
В современный период эта формула означает:
 
– широкое использование силовых, но не военных средств принуждения;
 
– ограниченное использование национальных ресурсов;
 
– промежуточные цели войны;
 
– главный объект – правящая элита.
 
Не говорит К. Клаузевиц и о «полной мобилизации и напряжении всех сил, средств и ресурсов», на чём настаивает, например, генерал-фельдмаршал В. Кейтель («В абсолютной форме война – это насильственное разрешение спора … всеми имеющимися следствами»)[11]. Сказанное имеет очень актуальное значение сегодня, когда война (как «основной тип вооружённого противоборства») ведётся именно для навязывания своей воли, но далеко не всегда требует достижения полной военной победы или обязательного «напряжения всех сил и ресурсов». США, например, вели войны в Афганистане, Ираке, Ливии, Сирии именно не ради военной победы (как почему-то считают и сегодня некоторые в России), а именно для навязывания своей воли, прежде всего, правящей элите страны, посредством создания в этой стране хаоса (желательно «управляемого»). Не «напрягали они и все силы и ресурсы» – эти войны были достаточно «бюджетны», т. е. не требовали радикального пересмотра государственного бюджета, обходясь, как правило, перераспределением средств внутри военного бюджета страны (хотя, как во время второй иракской войны, общие расходы и существенно увеличивались по статье «зарубежные операции»).
 
И первое, и второе, и третье замечания крайне актуальны сегодня, когда идут не только теоретические дискуссии о сущности и характере войны, но и готовятся соответствующие военно-политические решения и вносятся  коррективы в военную стратегию[12], военную политику[13] и военное планирование[14], а также переоцениваются (как и в России в настоящее время) параметры военно-экономической мощи государства[15], в которых, однако, иногда игнорируются  эти замечания. Так, например, война, «как оказывается», может вестись не только с помощью оружия, но и не военными средствами (что мы видим сегодня на примере информационно-когнитивных средств противоборства), а целями войны может быть что угодно, исходя из наличия соответствующей воли противника и возможностей её реализации[16]. Более того, эксперты РЭНД-корпорации, например, вообще исходят из того, что в современных условиях возможны и эффективны только не военные средства противоборства[17]. В частности, они считают, что эффективным может стать международная изоляция, резкое снижение уровня её присутствия в мире. Ослабить Россию предлагается с помощью организации оттока квалифицированных кадров, разжигания разногласий в обществе, подрыва авторитета РФ в мире. Специалисты уверены, что изоляция Москвы с помощью исключения ее из международных форумов и спортивных мероприятий также является хорошим способом ослабления РФ.
 
Не забыли аналитики РЭНД и о военном секторе. Большие преимущества они рассчитывают получить при увеличении численности сухопутных войск стран НАТО, а также при разработке бомбардировщиков и ракет большого радиуса действия...[18].
 
Между тем в Военной доктрине Российской Федерации[19] все формы вооруженного противоборства[20] – военный конфликт[21], вооруженный конфликт, локальная война, региональная война, крупномасштабная война – предполагают  использование именно военной силы, а не формулу К. Клаузевица «расширенное противоборство» и не фактически используемые сегодня не военные силовые средства противоборства.
 
Приведённые примеры показывают, на мой взгляд, что теоретические вопросы, связанные с политикой и войной в настоящее время, далеко не все решены окончательно: процесс пересмотра многих важнейших положений активно начался как в мире, так  и в России в последнее десятилетие, о чём свидетельствуют в том числе и выступления Президента России В.В. Путина, министра обороны России С.К. Шойгу и НГШ ВС РФ В. Герасимова, в которых периодически происходит переоценка важнейших положений военной доктрины страны или военно-политической ситуации в мире. Так, НГШ ВС РФ В.М. Герасимов, как минимум дважды ежегодно с 2014 года выступает на научных конференциях (в Академии военных наук и на Международной конференции по безопасности), где он, как правило,  даёт качественно новые характеристики как ВПО, так и роли военной силы в обеспечении безопасности.
 
К сожалению, в области развития теории международных отношений (ТМО) и военной теории в России наблюдается существенное отставание, вызванное двумя основными причинами – ориентацией на разработки западных политологов и военных теоретиков, с одной стороны, и запущенностью таких исследований в СССР и России в последние десятилетия. Так, С. Хоффман ещё более 30 лет назад охарактеризовал ТМО как «всепроникающую американскую философию, навязываемую всему миру»[22], (что признаётся и российскими исследователями-политологами)[23], а бывший министр обороны РФ С.Б. Иванов в 2004 году отметил «как общую ведомственную замкнутость, так и наличие жестких внутренних границ»[24].
 
 
Нерешенность теоретических военно-политических и военно-стратегических вопросов неизбежно ведет к нерешенности конкретных проблем, стоящих перед военной политической и военным строительством страны.
 
Наибольшее беспокойство не только у наших оппонентов и партнёров, (что естественно), вызывают положения Военной доктрины РФ об использовании ядерного оружия, особенно в ответ на нападение с применением не стратегического ЯО и стратегического не ядерного ВТО[25], но и у граждан России. Прежде всего потому, что такое применение ЯО «сводит к нулю» все материальные и военно-технические преимущества западной военно-политической коалиции[26], делает войну не реальным инструментом политики, с одной стороны, но не отвечает на вопрос о том, заем тратятся в этом случае огромные ресурсы на ВС и ВВСТ.
 
Очень важная дискуссия идёт в России о приоритетах военного строительства, в частности, какой вид и род ВС должен получить предпочтение в будущем и, естественно, дополнительные объёмы финансирования. Так, в мае 2019 года на традиционном совещании с руководством МО и ОПК России В.В. Путин обозначил важнейшим приоритетом развитие ВКС (о чём подробнее будет сказано ниже).
 
Острая дискуссия идёт уже несколько лет о перспективах развития ВМФ России, структуре Сухопутных сил (бригада-дивизия), модернизации бронетанковой техники и т. д. Вопросов, которые накопились в военной теории множество, но важнейший из них – увязка качества и темпов социально-экономического и технологического развития России с обеспечением безопасности страны. Этой проблеме (точнее – серии проблем) была посвящена специальная работа[27].
 
Кроме того, сохранилась и накапливается понятийная и терминологическая путаница, не облегчающая, естественно, задачи исследования военно-политической проблематики. Поэтому, как я полагаю, тех комментариев, которые даются в ФЗ и Указах Президента РФ о понятийном аппарате и характере военной политики недостаточно. Их надо воспринимать достаточно критически и с осторожностью потому, что они ориентированы прежде всего на эти нормативные документы и другие законодательные акты, а не точную характеристику ВПО.
 
Наконец, надо понимать, что терминология, используемая, например, в США, нередко заведомо вводит в заблуждение, когда реальная война не называется «войной», а для неё используются другие термины – «миссия», «защита национальных интересов регионе», даже «предотвращение неправильных действий». Именно такие термины США, например, использовали во Вьетнаме, а позже в Ираке, Афганистане, Сирии и Иране. Поэтому подобная сознательная путаница рассматривается только как  дезинформация, провокационные приёмы информационно-когнитивной войны. Они не имеют ничего общего с реальной военной теорией и военным искусством и в этом смысле мало полезны для изучающих военно-политическую проблематику.
 
Но главное беспокойство вызывает эволюция собственно военной стратегии отдельных государств, прежде всего, США и НАТО, которые  направлены на использование военной силы в целях сохранения военно-политического и финансово-экономического контроля США в мире даже в условиях изменения соотношения сил не в их пользу[28]. Примечательно, что отношение к этому вопросу формируется у правящей элиты России не на основе «знаний», а на основе «веры». Причем это в полной мере относится как к профессионалам, так и не профессионалам.
 
В России, надо признать сложилось две группы политиков и экспертов, которые в зависимости от своих субъективных ощущений («веры») относятся как к США, так и их готовности использовать военную силу. При этом внутри таких групп происходит деление по основным признаком применения оружия.
 
 
Надо признать, что в российской элите (в её разных слоях) есть представители как первой, так и второй группы не зависимо от того, кто профессионально занимается этими вопросами. Тем не менее, условно, можно разделить их в следующих пропорциях:
 
Администрация и Правительство:     40–60%.
 
Федеральное Собрание РФ:               60–40%.
 
МИД РФ:                                             50–50%.
 
МО и другие силовые ведомства:      60–40%.
 
Академическое сообщество и пресса:  30–70%.
 
Бизнес:                                                 20–80%.
 
Во многом именно разница внутри правящей элиты России объясняет высокую степень неопределенности, которую ощущает Запад в отношении наших намерений. Так, если до М. Горбачева агрессивности США были уверены 90–95% российской элиты, то при М. Горбачеве – только 5–10%, а при В. Путине 50/50%
 
На Западе в этой связи пытаются не только «высказать беспокойство» по поводу военной доктрины и стратегии России, которой придаётся сознательно и целенаправленно – искусственно агрессивный характер, но и принимаются собственные меры по публичной активизации военной деятельности. Формируется политико-психологическая среда не просто враждебности по отношению к России, но и идеологической подготовки для ведения военных действий. Новая военная стратегия НАТО, например, была принята на заседании Военного комитета альянса на уровне начальников генштабов 22 мая 2019 года в Брюсселе. Подписание стратегии стало, как заявили в Брюсселе, важным шагом в «адаптации альянса ко все более сложным вызовам безопасности». Генеральный секретарь организации Йенс Столтенберг в интервью газете Welt am Sonntag, например, заявил, что эксперты НАТО приняли новую военную стратегию альянса в связи с новыми вызовами, среди которых якобы фигурирует «российская ядерная угроза». По его словам, речь в документе идет о том, чтобы «и в будущем быть полностью готовыми к обороне и иметь возможность обеспечивать стабильность»[29]. «Быть полностью готовым» означает, что должна быть проведена моральная и идеологическая подготовка к войне.
 
Напомню в этой связи, что военная стратегия НАТО – это закрытый документ  о практических приоритетных военных планах и приготовлениях альянса, а также о направлениях развития его военных возможностей. Открытым и более широким документом является Стратегическая концепция НАТО, последняя редакция которой была принята 12 июля 2018 года на саммите НАТО в Брюсселе. Этот документ определяет военно-политические приоритеты альянса.
 
Таким образом, в XXI веке со стороны Запада мы наблюдаем процесс достаточно быстрой эскалации, а также развитии ВВСТ и способов их использования, которые не всегда успевают отражаться в российской ТМО и военной теории, что вносит некую сумятицу и неопределённость в научных представлениях политиков и учёных[30], оставляя большое пространство для «веры», субъектных ощущений. Очевидно, что это не только теоретические и терминологические споры, но и расхождения в самых базовых представлениях о военных доктринах и военных стратегиях друг друга в условиях, когда обсуждение подобных  разногласий и разночтений между представителями разных военно-политических сил прекращено[31].
 
Уровень консультаций и обмена информацией, достигнутый в прежние годы, в настоящее время представляется недостижимым, но – надо откровенно признать – этот уровень и внутри противостоящих лагерей правящих элит с точки зрения теории существенно снизился и требует новых усилий. Подобное состояние умонастроений внутри правящих элит России крайне опасно. Оно ведет к ВПО либо с точки зрения заведомой недооценки внешней угрозы, либо с точки зрения поиска наиболее эффективных средств и способов ее нейтрализации. В конечном счете, именно верхушка правящей элиты принимает те решения, от которых зависит будущее России.
 
 
 
______________________________________
 
[1] Военно-политическая обстановка (ВПО) – в данном контексте трактуется как совокупность характерных особенностей военно-политических отношений между государствами и другими субъектами, акторами и факторами мировой политики (Военная энциклопедия, 1996 г., Военный энциклопедический словарь, 2007 г.).
 
[2] Алексеева Т.А. Современная политическая мысль (ХХ–ХХI вв.): Политические теории и международные отношения. – М.: Издательство «Аспект Пресс», 2016. – С. 187.
 
[3] Хантингтон С. Столкновение цивилизаций. – М.: АСТ, 2016. – С. 115.
 
[4] Политика – зд. и далее: применение на практике искусства и науки управлять государствами и другими субъектами политического процесса. (См., например: Политика, Толковый словарь: Русско-английский. – М.: «ИНФРА-М», 2001, 453).
 
[5] Война – зд.: (традиционное понятие) основной тип военного конфликта между государствами, коалициями и отдельными акторами ВПО, требующий полной мобилизации и напряжения всех сил, средств и ресурсов с целью решительного разрешения возникших между ними противоречий и достижения победы.
 
[6] Здесь и далее  К. Клаузевиц цитируется по работе: Клаузевиц, карл фон. «О войне». – М.: АСТ, 2019. – 320 с., илл.
 
[7] Аббревиатуры и другие сокращения см.: Подберёзкин А.И. Сборник сокращений по международной, политической, социально-экономической и военно-политической тематике. – М.: МГИМО-Университет, 2013. –  239 с.
 
[8] 2019 Missile Defense Review. Office of the Secretary of Defense. – Wash., Jan. 2019. – P. 8–14.
 
[9] Шапошников Б.М. Мозг армии. – М.: О-во сохранения наследия, 2016. – С. 655.
 
[10] Клаузевиц, Карл фон…. – С. 27.
 
[11] Кейтель В. Размышления перед казнью. – М.: Вече, 2017. – С. 169.
 
[12] Самая последняя корректива в военную стратегию НАТО на этот счёт была принята Комитетом военного планирования в мае 2019 года, – тогда же, когда и  российским президентом, а ГШ в начале 2019 года.
 
[13] Военная политика – зд.: составная часть общей политики государства, непосредственно связанная с созданием военной организации, подготовкой и применением военных средств для достижения определённых политических целей по обеспечению военной безопасности страны
 
[14] Военное планирование – зд. : составная часть военных мер организации военной политики, развития военной организации, военного строительства и совершенствования органов и способов их применения.
 
[15] Военно-экономическая мощь государства – зд.: реальная способность экономики и социальной системы удовлетворять потребности военной организации государства. В отличие от потенциальной возможности (государственная мощь, потенциал), военно-экономическая мощь является фактором, т. е. уже реализованным потенциалом.
 
[16] Клаузевиц, Карл фон…. – С. 27.
 
[17] Assessing the impact of cost-imposing options / /RAND report. April, 2019. – P. 5 / Источник: https://politexpert.net/153115-rand-corp-opublikovala-antirossiiskii-plan-deistvii-ssha?utm_source=smi2
 
 
[19] Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации №815 от 26 декабря 2014 г. «О признании утратившим силу Указа Президента РФ №146 от 2010 «О Военной доктрине Российской Федерации».
 
[20] Стратегическое сдерживание: новый тренд и выбор российской политики: монография/ А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, К.П. Боришполец и др. – М.: МГИМО-Университет, 2019. – 656 с.
 
[21] Военный конфликт – (в Военной доктрине РФ): универсальная, наиболее общая форма разрешения противоречий с применением военной силы, охватывающее все виды вооружённого противоборства.
 
[22] Цит. по: Алексеева Т.А. Современная политическая мысль (ХХ–ХХI вв.). – М.: Аспект Пресс, 2016. – С. 159.
 
[23] Введение в прикладной анализ международных ситуаций: Учебник / под ред. Т.А. Шаклеиной. – М.: Аспект Пресс, 2014. – С. 8.
 
[24] Цит. по: Кокошин А.А. Выдающийся военный теоретик и военачальник А.А.Свечин. – М.: МГУ, 2013. – С. 129.
 
[25] Стратегическое не ядерное ВТО – высокоточное не ядерное оружие (КР разных типов базирования, аэробаллистические и гиперзвуковые ракеты и пр.), способное выполнять стратегические задачи, – удары по центрам политического и военного управления и связи, ШПУ и т.д.
 
[26] Мир в ХХI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, О.Е. Родионов и др. – М.: МГИМО-Университет, 2018. – 768 с.
 
[27] Подберёзкин А.И. Военно-политические перспективы развития России в ХХI веке. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1599 с.
 
[28] Подберёзкин А.И. Военно-политические перспективы развития России в ХХI веке. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1599 с.
 
[29] ТАСС. 25 мая 2019 г.
 
[30] Так, одним из таких нерешенных вопросов стал вопрос о стратегической стабильности, договорённости о которой, достигнутые между СССР и США, потеряли к 2019 году всякий смысл после решения США о развертывании ПРО и выхода из ДРСМД.
 
[31] Стратегическое сдерживание: новый тренд и выбор российской политики: монография / А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, К.П. Боришполец и др. – М.: МГИМО-Университет, 2019. – 656 с.


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.