Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: Война, силовое противоборство («расширенное противоборство» по-Клаузевицу), вооруженное (военное) противоборство и управление

Версия для печати
Рубрика: 
Расчленение России лежит в основе польской политики на Востоке... Поэтому наша возможная
позиция будет сводиться к следующей формуле: кто бы не принимал участие в разделе, Польша
не должна оставаться пассивной в этот замечательный исторический момент. Задача состоит 
в том, чтобы заблаговременно хорошо подготовиться физически и духовно... Главная цель – 
ослабление и разгром России[1]
 
 
 
Война – одно из самых сложных и переменчивых явлений, которое в наши дни претерпело коренное изменение сразу в нескольких ипостасях. Забегая вперед, сразу же скажу: убеждён, что современная война это не вооруженная борьба или столкновение, а масштабное военно-силовое противоборство, в котором использование силы – принципиально, а её части – военной силы – только функционально, по мере необходимости. В этом смысле Россия в настоящее время находится в состоянии войны с западной коалицией, которая использует военную силу осторожно, опасаясь возрастающих рисков эскалации.
 
Иногда военно-политическое противоборство между государствами и, как следствие, развитие ВПО, рассматривается как простое (физическое) вооруженное противостояние, требующее равенства сил и периодически заканчивающееся военными конфликтами и  войнами. В реальной политике такой подход – явное упрощение, которое искажает реальность не только потому, что игнорирует классическую формулу К. Клаузевица о том, что «война – есть расширенное единоборство»[2] (Более того, К. Клаузевиц даже приводит пример двух борцов, использующих разные приёмы), но и не соответствует действительности. Ни в истории человечества – потому, что сплошь и рядом придумывали самые разные силовые средства в политике, а не только вооруженные, например, подкупы или убийства (в т.ч. отравления), – ни, тем более в новейшей истории, когда появились и изобретаются ежедневно сотни силовых (но не военных) способов политики. Иными словами, война и военное противоборство это не всегда и совсем не обязательно вооруженная борьба[3], а сама вооруженная борьба – не единственный, а всего лишь один из видов  силового противоборства.
 
Другая сторона подобной же примивитизации военно-силового противоборства фактическое отрицание войны и вооружённой борьбы на глобальном уровне между Россией и западной военно-политической коалиции. Логика простая: ядерное оружие делает бессмысленным любые стратегии его применения потому, что их последствия делают бессмысленными любые расчёта на политические и иные результаты. Парадоксально, но этой логики придерживаются и многие военные, прежде всего, принадлежащие к роду РВСН, не замечая, что подобные рассуждения делают бессмысленным само понятие «военная стратегия» и военное планирование. Эта логика, – справедливо считает Дмитрий Верхотуров, – своего рода мощная «таблетка от страха», несколько успокаивая нервы, тем не менее, имеет мощные негативные последствия.
 
Во-первых, ставка на «ответку» создает вообще нежелание изучать вероятного противника, его боевые и военно-экономические возможности, и сравнивать их с собственными. Внутренняя логика верующих в ядерный удар примерно такова: что бы там вероятный противник ни создал, все равно ведь будет уничтожен, и потому незачем тратить силы на это занятие. Некоторое время назад определенное беспокойство вызывала американская программа ПРО и создание ее передовых морских рубежей на основе системы Aegis, но потом поработало отрицание, которое «доказало», что все это, мол, неэффективно, ракеты не собьют и так далее.
 
Во-вторых, это отношение блокирует столь немаловажное занятие, как поиск слабых мест собственной армии и флота. Посмотреть на себя глазами противника, найти слабые места и недостатки, которыми он может воспользоваться, и потом усилить их какими-либо способами, – это важный вклад в обороноспособность. Внутренняя логика верующих в «ответку» отметает и это: зачем этим заниматься, когда в случае чего ядерно ударим? Это, кстати, было хорошо видно на примере обсуждения боевых возможностей Балтийского флота.
 
И тем более отбрасывается и отрицается необходимость выработки новых вариантов военной стратегии, стратегических и оперативно-тактических решений, разработки нового комплекса вооружений и техники, который будет применяться в войне, а не на парадах и выставках. А зачем? Есть же «ответка»!
 
В-третьих, в военном планировании все же нужно постоянно чувствовать уровень угрозы и динамику ее изменения, постоянно отслеживая, насколько противник близок к переходу к боевым действиям. Но если пребывать под воздействием мощной «таблетки от страха», то можно пропустить момент, когда нужно было действовать в ответ на возросшую степень угрозы. Это дает противнику немаловажные преимущества и возможность получше изготовиться к удару. У нас же уже был период, когда считалось, что враг будет разгромлен на вражеской земле  малой кровью. Хорошо известно, чем все это закончилось и какой колоссальный ущерб принесло это самоуспокоение. Это психологические стороны веры в «ответку».
 
Современное силовое противоборство вполне обоснованно предоставляет выбор правящим кругам, который, как правило, является результатом осмысления в критериях «эффективности»: либо прямое вооруженное противостояние, сопряженное неизбежно с высокими экономическим  издержками и рисками, либо поиск управленческих, как правило, более эффективных решений, исключающих, например, в ряде случаев даже ответ на агрессию таким же силовым образом (более того, сознательно провоцирующим вооруженную агрессию).
 
Таким образом в современной политической реальности эта формула «расширенного противоборства» приобретает огромное практическое значение потому, что эффективность государственного (в т.ч. военного) управления непосредственно зависит от того, какую формы и средства ответного действия или противодействия (или даже бездействия, или действия на опережение) выбирает его правящая элита – ассиметричных ответов, либо традиционного (механистического) поведения в силовом противоборстве, когда на одну силу отвечают такой же силой, на один вызов – другим, либо игнорирование вообще какого-то действия и т.д.[4]
 
В одном  случае результат, как правило, зависит от простого соотношения сил, включая духовных и волевых[5], а также отчасти от уровня военного искусства противников. В другом, – результат (ответные действия) является продуктом более тщательного анализа и управленческого решения, предполагающего многовариантность ответных действий, включающих, например, разработку новых средств воздействия (как, например, МИГ-35[6] в дополнение к СУ-35[7] в ответ на создание Ф-35), или возможность даже «поощрения», провоцирования,  агрессии (если она оказывается почему-либо выгодной).
 
Можно сказать, что в стратегии противоборства субъектов ВПО в последние десятилетия произошли радикальные изменения, вызванные не только быстрым расширением всего спектра средств силового  давления, но и изобретением многочисленных новых способов их применения. Поэтому в ХХI веке государства всё чаще выбирают не прямое («механистическое», вооруженное) силовое противоборство, а политическое влияние, которое превращается в управление противником, когда рассматривается очень широкий набор силовых средств и мер, среди которых тщательно отбираются наименее затратные и рискованные и наиболее эффективные[8]. В этом случае побеждает уже не грубая сила, а знания,  опыт и технологии – политические и военные – противоборства, в форме эффективного управления противником.
 
Вооруженная борьба в любой из своих форм становится всего лишь одним из многих системных политических средств, используемых во внешней политике управления (принудления), которое получило название «силовое принуждение» («the power to coerce»)[9]. Так, если говорить собственно о выборе наиболее эффективных форм вооруженной борьбы, то можно привести следующий пример, о котором перед своей казнью рассказал один из наиболее талантливых и влиятельных генштабистов гитлеровской Германии В. Кейтель: «Независимо от спасения армии Паулюса или от её потери, для предотвращения надвигающегося проигрыша всего Восточного похода имелся лишь один выход – стратегическое отступление на самую кратчайшую линию фронта – т. е. от Чёрного моря до Карпат и Чудского озера»[10]. Другими словами, это означало, что ещё до окружения 6-ой армии Германия должна была взять на себя инициативу и обеспечить отход на тысячи километров (!) с тем, чтобы избежать стратегического поражения. Инициатива в данном случае означала бы с точки зрения политики важнейшее (стратегическое) управленческое решение, которое формально означало бы способ уйти от вооруженного противоборства, как минимум, на какое-то время, отдав противнику занятые уже территории и огромные ресурсы.
 
На выбор стратегии действий – управленческой или симметрично-силовой – влияют особенности формирования современной ВПО, которые зависят уже не только от политики главных субъектов (сильнейших государств), но и других факторов. Более того, важно помнить, что сам процесс формирования современной ВПО происходит параллельно с развитием всех его субъектов, тенденций  и факторов, иногда развивающихся с разной скоростью и даже разнонаправлено[11]. Эта картина развития мировых процессов предоставляет управленческим решениям широчайший выбор ответных действий от набора средств и способов применения «мягкой силы» до набора использования прямого физического насилия. Так, если противостояние США и КНДР в 2019 году нарастало, то в то же время (и по другим причинам) нарастало и противостояние США и Ирана, рост противоречий между ЕС и США. В данном случае «смыкание» последних двух процессов для Ирана имело большое значение, ибо позволило ему апеллировать не только к Китаю и России, но и странам Западной Европы.
 
Причем зависимости эти взаимные и могут быть выражены следующим образом: военно-политическое и экономическое усиление того или иного субъекта ВПО не всегда пропорционально усиливает его влияние в мире, которое во многом зависит от политической стратегии страны в данное время и в данном месте (хотя, как правило, эти процессы развиваются параллельно и прямо пропорционально). Это очень хорошо видно на примере Китая и Индии, чьё демографическое, экономическое и технологическое усиление в последние годы привело к резкой активизации внешней и военной политики (КНР и Индия за последние годы в несколько раз увеличили закупки и производство ВВСТ, а также военные расходы, которые стали крупнейшими после США в мире – 215 и 65 млрд. долл. соответственно), однако прямо пропорционально не отразилось на способности этих стран влиять на формирование ВПО в мире[12]. И Китай, и Индия очень осторожно проецируют свою возросшую мощь во влияние в регионах, которые не прилегают непосредственно к их границам.
 
Таким образом, мировой опыт показывает, что существует множество силовых, но не военных средств (политико-дипломатических, информационных и пр.) силового принуждения, которые объединены под общим понятием «управления», где собственно военное управление является не главным и не самым эффективным средством силовой политики[13].
 
И, наоборот, использование военных средств в целях вооружённой борьбы, как правило, ведёт к резкому сокращению национальных ресурсов, а иногда и полной катастрофе, а, в конечном счёте и влияния на формирование МО и ВПО. В ходе зимней кампании в России в 1941–1942 годах, например,  Германия теряла ежемесячно по 100–150 тысяч солдат. Как писал В. Кейтель, «борьба за людей тогда только началась и уже никогда не прекращалась…, а все меры не могли восполнить потери, так что дивизии пришлось сократить с 9 батальонов до 7, одновременно пополнив их за счёт нестроевых частей»[14]. В результате этой войны Германия на несколько десятилетий была фактически выброшена из числа ведущих государств, определяющих МО и ВПО, не восстановив до конца свои возможности и суверенитет до сегодняшнего дня. Этот пример достаточно показателен и иллюстрирует, что не военными средствами Германия до сентября 1939 года сумела добиться значительно больше, чем военными в 1939–1945 годах.
 
Очень похожая ситуация в современной ВПО сегодня формируется под влиянием силовой политики США, которые открыто демонстрируют готовность компенсировать относительное падение своего экономического и политического влияния в мире с помощью военной силы, игнорируя откровенно даже нормы собственного законодательства (не говоря уже о международных нормах). В настоящее время США  используют вооруженные силы как минимум в семи конфликтах: в Афганистане, Ираке, Сирии, Йемене, Сомали, Ливии и Нигере. Конституционность или попросту законность действий военного ведомства США не выдерживает никакой критики. Ещё в начале XIX века Конгресс принял закон, позволяющий вести военные действия на основе так называемых «Разрешений на использование вооруженных сил». Они не требуют декларации войны и не ограничивают американское правительство в ведении войн только против враждебных стран, начавших их первыми.
 
После окончания Второй мировой войны все последующие вооруженные конфликты США осуществлялись на основе нигде не упомянутых в Конституции и вряд ли вообще ей соответствующих «разрешений». Корея, Вьетнам, затем Ирак, Югославия, Афганистан и снова Ирак, не считая бесчисленных мелких конфликтов, – в каждом из этих случаев Конгресс по просьбе президента подписывал мало что значащую бумагу, которая при этом давала исполнительной власти почти безграничные полномочия для ведения военных действий.
 
Но и такая максимально комфортная ситуация со временем стала тяготить президентов США и их военных советников. В период длительной вьетнамской войны Белый дом просто-напросто не спрашивал мнение Конгресса, наращивая военные действия без одобрения со стороны законодателей. В итоге это вынудило конгрессменов в 1973 году принять Резолюцию о разделении военных полномочий. Согласно новому законопроекту, американский президент имеет право в единоличном порядке вести военные действия в течение лишь 48 часов. Конгресс может разрешить их продление на срок не более 60 дней. Либо законодатели должны принять отдельное «разрешение», в случае чего конфликт может продолжаться неопределенно долго. В ином случае вооруженное противостояние необходимо остановить. Примечательно, что даже такие символические ограничения для действий исполнительной власти на практике не работают. Так, противники войны в Йемене в Конгрессе США запретили участие США, но и этот прямой запрет исполнительная власть игнорирует.
 
Таким образом применение военной силы США в качестве инструмента политики «силового принуждения» не ограничено ни политическими установками стратегии безопасности, ни правовыми нормами, более того, прямо ими стимулируется. Военно-политические соображения («война») занимают доминирующее положение в отношении «политики». Не военные средства оказываются предпочтительнее военных в двух случаях: во-первых, когда критерий «стоимость-эффективность» оказывается в их пользу, а, во-вторых, когда риски применения военной силы перевешивают соображения национальной безопасности. Но даже в обеих случаях военная сила рассматривается в США в качестве обязательной части силовой политики.
 
 
 
_____________________________________
 
[1] Военная доктрина Генерального штаба Польши от 1938 года:
 
[2] Клаузевиц, Карл фон…. – С. 27.
 
[3] Вооруженная борьба – зд.: основной вид противоборства в войнах, военных конфликтах, вооруженных восстаниях, мятежах, путчах и т.д. с применением сил и средств ведения военных действий в различных масштабах.
 
[4] Мир в ХХI веке: прогноз развития международной обстановки по странам и регионам: монография / А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, О.Е. Родионов и др. – М.: МГИМО-Университет, 2018. – 768 с.
 
[5] Подберёзкин А.И. Военно-политические перспективы развития России в ХХI веке. – М.: Издательский дом «Международные отношения», 2018. – 1599 с.
 
[6] МИГ-35 – высокоманёвренный многофункциональный истребитель-бомбардировщик поколения 4++  (по кодификации НАТО: «Fulcrum-F» – «точка опоры»), характеристики которого максимально приближены к пятому поколению, Предназначен для завоевания господства в воздухе и нанесения эффективных ударов высокоточным оружием по наземным и надводным целям из-за пределов зоны противовоздушной обороны (ПВО) противника.
 
[7] Су-35 – (по кодификации НАТО: Flanker-Е+- «Фланкёр») – российский многоцелевой сверхманёвренный истребитель-бамбардировщик поколения 4++. Производится с 2008 года. К 2019 году поступило  в ВКС 100 единиц.
 
[8] В принципе это же имел ввиду ещё К.Клаузевиц, говоря о «расширенном противоборстве». См.: К. Клаузевиц цитируется по работе: Клаузевиц, карл фон. «О войне». – М.: АСТ, 2019. – С. 27.
 
[9] L. Gompert, Hans Binnendijk. The Power to Coerce.  Countering Adversaries Without Going to War. – Cal., RAND, 2016. – P. 1–40.
 
[10] Кейтель В. Размышления перед казнью. – М.: Вече, 2017. – С. 333.
 
[11] Усложнение структуры МО подробнее описано в работе: Стратегическое сдерживание: новый тренд и выбор российской политики: монография / А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, К.П. Боришполец и др. – М.: МГИМО-Университет, 2019. – 659 с.
 
[12] Подберёзкин А.И. Состояние и долгосрочные перспективы развития России в ХХI веке. – М.: Издательский дом «Международные отношения». – С. 119–141.
 
[13] Стратегическое сдерживание: новый тренд и выбор российской политики: монография/ А.И. Подберёзкин, М.В. Александров, К.П. Боришполец и др. – М.: МГИМО-Университет, 2019. – 656 с.
 
[14] Кейтель В. Размышления перед казнью. – М.: Вече, 2017. – С. 311.


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.