Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: Наиболее вероятный вариант развития основного сценария МО после 2025 года – «пессимистический»

Версия для печати
Рубрика: 
Долгосрочные тренды мирового социально-политического развития человеческой
цивилизации зачастую не учитываются в военно-политическом прогнозировании[1]
 
Я. Новиков, Генеральный директор Концерна ВКО «Алмаз-Антей»
 
На рубеже первых двух десятилетий XXI века в эволюции международно-
политической системы завершается переходный период[2]
 
Авторы Глобального прогноза, ИМЭМО РАН 2030
 
 
Выше уже говорилось о том, что наиболее вероятным сценарием развития МО после 2025 года представляется дальнейшая эскалация современного сценария «Военно-силового противоборства» западной и российской ЛЧЦ. Для стратегического прогноза однако важны нюансы, а именно: какой из конкретных вариантов этого сценария имеет наибольшие шансы на реализацию – «пессимистический», «реалистический» или «оптимистический». Разница между ними во многом будет предопределять не только объемы и качество силового потенциала, но и его собственно военную часть – ВС и ВВТ. Это имеет решающее значение для военного планирования на долгосрочную перспективу. Очевидно, что если наиболее вероятен «пессимистический» вариант, то ВВТ и ВС будут использоваться полномасштабно, что потребует заранее подготовить не только соответствующие ресурсы, но и стратегические резервы.
 
«Завершение перехода» в МО, о котором говорят эксперты РАН, характеризуется, как уже говорилось, прежде всего стремлением западной ЛЧЦ сохранить этот монополярный мир силовыми, а, фактически военными средствами. Что, если говорить очень коротко, – является основой для базового прогноза наиболее вероятного сценария и его варианта развития МО в долгосрочной перспективе после 2025 года. По сумме и сочетанию всех факторов и тенденций, формирующих МО, известных к середине 2016 года, можно говорить, таким образом о высокой степени вероятности развития «пессимистического» варианта сценария «Глобального военно-силового противоборства между ЛЧЦ» после 2025 года с вероятным переходом его из стадии глобального конфликта в стадию глобальной войны[3], которая может вестись без ОМУ.
 
Сказанное не означает однако, что при реализации такого Сценария будут использоваться только военно-силовые средства, а сам Сценарий всегда соответствовать только своему «пессимистическому» варианту. Характер современной внешнеполитической и военной стратегии развитых государств неизбежно предполагает, что она строится на принципах системности (т.е. использовании всех ресурсов для достижения окончательного результата), сетецентричности (т.е. военно-технического и информационного обеспечения политики) и сети (т.е. комплексности подхода), что изначально предполагает лидерство в подготовке и принятии решений, а также использования всего спектра «умной силы» (smart power). Соглашение России и США по прекращению огня в Сирии в феврале 2016 года – яркий пример реализации такой возможности (как, впрочем, и договоренностей о КНДР и Ираке).
 
Иными словами в реализации указанных вариантов сценария всеми странами могут быть использованы несколько (в нашем случае только три) варианта развития одного и того же военно-силового сценария, сутью которого будет борьба за ликвидацию (сохранение) контроля в мире. Средствами противоборства  в реализации этих вариантов станут не только вооруженные, но и невооруженные средства – широкая система мер противоборства – от «мягкой силы» до прямого вооруженного насилия, – в основе которой находится сетецентрические средства ведения войны. Разница между этими тремя вариантами будет не только «в доле», «массе» и интенсивности использования военной силы, но и в том как она будет использована. Другими словами выбор стоит не между «жесткой силой» (hard power) и «мягкой силой» (soft power), а в пользу «умной силы» (smart power) – сочетания жесткой и мягкой силы. Условно говоря, эти варианты с точки зрения значения в них военной силы можно проиллюстрировать (впрочем, весьма условно) в следующей матрице.
 
 
Как видно из предложенной матрицы, разные пропорции соотношении различных политических средств отнюдь не означают, что преимущество будет отдано какой-то отдельной группе – «мягкой силы» или «жесткой силы». В зависимости от обстоятельств варианты стратегии и использование или тех или иных форм военной силы будут меняться, а значит изменяться и варианты одного и того же сценария. Собственно в военной стратегии США об этом говорится прямо: «военная сила должна обеспечить эффективность других инструментов политики»[4]. Причем в короткое время. Так, развитие МО и ВПО на Украине в 2014–2015 годы свидетельствовало о быстрой смене «оптимистических» (соглашения в Минске) и «пессимистических», вариантов одного и того же военно-силового сценария, который применительно к России оставался на удивление последовательно силовым.
 
Более того, примечательно, что одновременно сохранялась теоретическая возможность развития всех трех сценариев, которая ставилась в зависимость «от поведения России». Причем не только на Украине, но и в других регионах и областях. В частности недоказанный визит госсекретаря США в мае 2015 года в Москву был вызван очередной попыткой добиться уступки со стороны Москвы.
 
Эти три варианта развития одного и того же сценария МО будут нести на себе очень серьезные конкретные черты и особенности ВПО и СО каждого конкретного периода времени после 2021 года. Этот будет связано прежде всего с резким ускорением военно-технической революции, чьи последствия скажутся радикально как в области ВиВТ, так и средств управления и в военном искусстве. Так, массовое внедрение ВТО и сетецентрических способов управления ВС, например, уже сказался на развитом МО. Таким образом переход от одного периода к другому в развитии СО будет решающим образом влиять на развитие различных вариантов МО и их реалистичность. И наоборот. В самом общем виде такая «совмещенная» картинка СО и МО может выглядеть следующим образом, что может объяснять растущую взаимозависимость МО, с одной стороны, и ВПО–СО, – с другой. Если в прежней истории (вплоть до появления ОМУ и средств его доставки) СО в мире имела подчиненное значение МО и вытекала из нее, являлась «чистым» продуктом, следствием ее развития, то по мере развития ВиВТ, средств управления ими и появления возможностей для ведения гибридных и сетецентрических войн влияние ВПО–СО на формирование сценария МО постоянно усиливалось. В частности, возможность развертывания США после 2021 года глобальной ПРО в сочетании с массовым развертыванием неядерных стратегического ВПО коренным образом меняет не только всю ВПО и СО в мире, но и МО.
 
[5]
 
Как видно из этого рисунка, я исхожу из постулата (который пытался обосновать выше) о том, что после 2021 года Сценарий противоборства западной ЛЧЦ будет развиваться по военно-силовому («реалистическому» или «пессимистическому») варианту, продвигаясь достаточно быстро по лестнице эскалации вооруженного конфликта. Этот вариант в 2021–2025 годы переходит в полномасштабную войну на большинстве театров военных действий (ТВД) от Европы и Арктики до АТР без использования ОМУ.
 
Крайне маловероятно, что изменение в соотношении мировых сил и попытки западной ЛЧЦ сохранить сложившуюся военно-политическую и финансово-экономическую систему силовыми средствами не приведут к военному конфликту и войне. Поэтому такие сценарии развития МО не рассматриваются. Вопрос, как уже говорилось выше, в «доле» собственно военной силы и других инструментов «жесткой силы» в общей силовой компоненте «умной силы» («smart power»). Очень приблизительно эту «долю» (роль военной силы) среди других инструментов политики западной ЛЧЦ можно показать следующим образом.
 
 
Если сравнивать с таблицей, в которой оценивается «доля» военной силы в каждом из вариантов доминирующего сценария, то оказывается, что на нее приходится от 35% до 80% (в «оптимистическом» и «пессимистическом») вариантах, а на силовую политику в целом – 90–95%. Иначе говоря любой вариант известного Сценария предполагает не только безусловное доминирование силовых инструментов, но и очевидный рост значения военной силы.
 
Сетецентричность, системность и сетевая сочетаемость всех инструментов «умной» политики («smart power») ведет к тому, что далеко не всегда «жесткая сила» представляется как инструмент принуждения. Нередко он преподносится (даже в условиях войны) как инструмент «договоренности», даже «помощи».
 
На втором этапе развития полномасштабных военных действий между западной и российской ЛЧЦ (2025–2026 гг.) в конфликт неизбежно втягиваются другие ЛЧЦ, прежде всего китайская, индийская и исламская, интересы которых оказываются непосредственно затронутыми в ходе войны. Дело даже не в том, это в войны вовлекаются неизбежно соседние государства. Дело в том, что ход и исход любой крупной войны неизбежно затрагивает вопросы после военного урегулирования, что не может оставить безучастными великие державы, чье влияние в XXI веке усилилось.
 
На третьем этапе (2026–2029 гг.) можно ожидать превращения глобального военного конфликта с участием всех ЛЧЦ в глобальную войну, которая должна завершиться на четвертом этапе победой одной из ЛЧЦ и возглавляемой ею коалиций, которая будет оформлена с политико-правовой точки зрения в новую систему миропорядка.
 
Рассматривая подобный гипотетический сценарий развития МО и ВПО после 2025 года, я сознательно в очередной раз исхожу из того, что это – наиболее вероятный сценарий, реализуемый в нескольких вариантах, из всего множества потенциально возможных сценариев. Некоторые из них описывались в предыдущих работах, в частности, в специальной книге «Прогнозирование сценариев развития международной и военно-политической обстановки на период до 2050 года»[6]. Таких теоретически возможных сценариев развития МО может быть неограниченное количество. И, естественно, их переход из статуса «возможного сценария» в статус «вероятного сценария» должен внимательно отслеживаться. Более того их анализ должен всегда сопровождать анализ вероятных сценариев как неожиданная альтернатива.
 
Вместе с тем, именно наиболее вероятный вариант сценария после 2025 года нас интересует более всего потому, что в конечном счете этот сценарий, во-первых, окажется в конце-концов единственным реальным, а, во-вторых, к нему надо готовиться уже сегодня. Таким образом мы наблюдаем очевидное противоречие: с одной стороны, мы не можем «гарантированно» спрогнозировать будущий сценарий развития МО (и его вариантов), а, с другой, – нам в любом случае придется к чему-то готовиться.
 
Разрешить это противоречие можно только выделив из всего спектра возможных сценариев какой-то один, наиболее вероятный. И именно этот, наиболее вероятный вариант выбранного сценария взять за основу внешнеполитической стратегии и военной политики, базой для последующего стратегического планирования. Даже теоретически государство и общество не могут готовиться ко всем сценариям развития МО, а тем более их вариантом. Даже самый точный прогноз может позволить в конечном счете указать на наиболее вероятный вектор развития МО, который будет корректироваться множеством конкретных обстоятельств и условий, которые невозможно предусмотреть. И тем не менее, государство должно выбрать один из базовых прогнозов развития МО, как минимум, для выделения приоритетов своего развития и распределения ресурсов.
 
Сказанное означает, что прогнозируемый сценарий развития МО и его варианты указывают на необходимость:
 
– переоценки внешнеполитических приоритетов с учетом развития военно-силового сценария. прежде всего с точки зрения возможных союзников и партнеров;
 
– пересмотра структуры военной организации России, которая до настоящего времени не включает, как минимум, три крупные группы ресурсов - идеологию, институты гражданского общества и частный бизнес;
 
– пересмотра планов оборонного строительства, прежде всего с учетом специфики навязываемой системной, сетецентрической и сетевой войны.
 
Но прежде всего необходимо признать, что современная «точка отсчета» развития существующего сценария МО уже говорит о начале против России сетецентрической войны и сделать соответствующие политические выводы. Такое смелое решение, естественно, потребует веского обоснования (хотя никто не может гарантировать абсолютной точности такого обоснования), которое имеет огромное последствие для государства. От этого зависит ресурс времени, который является очень важным, а иногда и невосполнимым ресурсом в МО и СО обстановке. Ошибка, например, в оценке со стороны руководства СССР с точной датой войны с Германией на 2–3 недели (т.е. радикального изменения ВПО) привела не только к разгрому в короткие сроки Западного и Юго-Западного фронтов СССР, потере миллионов солдат, тысяч танков и самолетов, но и изменению в МО - вступлению на стороне Германии в войну целого ряда европейских государств, которые поспешили присоединиться к будущему победителю.
 
Подготовка к современной войне занимает уже не годы, а десятилетия. Она требует не только новых НИОКР, но и фундаментальных исследований, разработки новых технологий, а также существенных корректив в существующей военной организации государства и управлении страной, обществом и вооруженными силами, нового качества национальной мобилизации.
 
В нашем случае, когда руководство страны ориентируется на негативные сценарии, допускается высокая вероятность экстраполяции нынешнего негативного сценария развития МО (и его «реалистического» варианта) не только до 2021 г., но и далее. При этом «точка отсчета» перехода «реалистического» варианта в «пессимистический» может быть пройдена уже в 2016–2017 годах, а с 2021 года прогнозируется доминирование «пессимистического» варианта Сценария, а именно перехода системного и сетецентрического противоборства в открытую фазу вооруженной борьбы на всех ТВД. Это означает, что системность и сетецентричность в использовании всех сил и средств западной ЛЧЦ против России будут в значительной степени трансформированы в ведение уже не только силовой, но и открытой вооруженной борьбы. Та ведущаяся гибридная война против России, о которой в апреле 2015 года говорил командующий Западным округом А. Сидоров, будет существенным образом трансформирована в вооруженную борьбу сразу на нескольких ТВД, а затем и глобально. В немалой степени именно «благодаря» нарастающему в 2015–2021 годы противоборству между ЛЧЦ[7].
 
Таким образом признание в качестве наиболее вероятного «пессимистического» варианта развития сценария «Глобального военно-силового противоборства ЛЧЦ» после 2021 года диктуется не только соображениями логики и вития МО, но и обстоятельствами вынужденного характера: для нейтрализации негативных последствий развития подобного негативного сценария МО необходимо уже в настоящее время принять срочные и масштабные меры, включая мобилизацию национальных ресурсов, от которых после 2021 года будет зависеть выживаемость государства и нации. Учитывая бескомпромиссность межцивилизационного противоборства, исключающую компромиссы, риски сохранения национальной идентичности и государственного суверенитета требуют исходить именно из этого, «худшего» сценария.
 
 
 
_________________________________________
 
[1] Новиков Я.В.  Вступительное слово // Подберезкин А.И., Султанов Р.Ш., Харкевич М.В. [и др.]. Долгосрочное прогнозирование развития международной обстановки: аналит. доклад: аналит. доклад. – М.: МГИМО (У), 2014. – С. 5.
 
[2] Стратегический глобальный прогноз 2030. Расширенный вариант / под ред. акад. А.А. Дынкина. ИМЭМО РАН. – М.: Магистр, 2011. – С. 225.
 
[3] Подберезкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО (У), 2015. – С. 262–271.
 
[4] The National Military Strategy of the United States of America. – Wash.: DOD, 2015. June. – P. 2.
 
[5] Подберезкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО (У), 2015. – С. 271.
 
[6] Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2 т. / под ред. А.И. Подберезкина. – М.: МГИМО (У), Т. 2. Прогнозирование сценариев развития международной и военно-политической обстановки на период до 2050 года. М. 2015. – С. 693.
 
[7] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО (У), 2015. – С. 13.


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.