Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: Необходимость учета развития других сценариев МО до 2025 года

Версия для печати
Рубрика: 
На международной арене мы отошли от крупных наземных войн
в Ираке и Афганистане, которые были определяющей чертой
американской внешней политики в прошлом десятилетии[1]
 
Б. Обама, Президент США
 
Давно известный в политической истории парадокс –
неработающие союзы не могут защитить, но тем дороже
то, что от них осталось: мотив подменяет цель[2]
 
Г. Павловский
 
 
Прогнозирование наиболее вероятного варианта сценария развития МО до 2025 года должно в обязательном порядке учитывать возможность не только смены одного варианта сценария на другой (что почти неизбежно), но и появления и быстрого развития иного сценария МО. В качестве примера можно привести появление и стремительное развитие конфронтационного сценария МО в 2013 году в связи с событиями на Украине и в Сирии, когда буквально через несколько месяцев, в 2014 году, «украинский сценарий» стал доминирующим, а «сирийский сценарий» подошел к своей терминальной стадии.
 
Следует сказать, что «реверсное» влияние формирования новой ВПО и СО на сценарий развития МО оказывается все более заметным в XXI веке и, вероятно, эта тенденция будет усиливаться по мере развития военно-силовой политики западной ЛЧЦ. «Жесткая сила» наравне с «мягкой силой» вновь стали легитимными инструментами внешней политики, что, естественно, не могло не отразиться на ее формировании. Не случайно в феврале 2015 года Б. Обама, презентуя конгрессу США новый вариант Стратегии национальной безопасности, подчеркнул смещение акцентов в военной политике страны с сухопутных крупных операций на другие формы использования военной силы: неудачи в военной области потребовали корректив во внешнеполитической стратегии. Это – пример того как не только изменения в МО воздействуют на ВПО, но и наоборот - изменения в ВПО и даже СО влияют на международную обстановку в глобальном масштабе.
 
На известном рисунке, отображающем логику развития сценария МО и его вариантов, мы лишь обозначали (но не конкретизировали) возможность развития МО по иному сценарию. Но надо иметь в виду, что такая возможность:
 
– во-первых, как минимум, теоретически сохраняется и не должна полностью исключаться;
 
– во-вторых, ее реализация во многом может зависеть от «реверсного» воздействия новой ВПО и даже СО.
 
 
Как видно, акцентируя внимание на наиболее вероятных вариантах сценария развития МО, мы не имеем права исключать появления новых сценариев развития МО как следствия неожиданных решений и военно-силовой области. Например, решения о применении ядерного или массового ВТО оружия, полномасштабной военной операции, не являющейся в полной мере результатом развития МО.
 
Вот почему необходимо тщательно следить за эволюцией других возможных сценариев развития МО, которые неожиданно могут превратиться под влиянием новых акцентов в СО в единственный вероятный сценарий, конкретизированный к отдельной стране
 
Более того, как показывает история, мы не можем даже категорически точно прогнозировать развития отношений между государствами с близкими социально-политическими системами. Так, Китай, помогавший Северному Вьетнаму много лет в войне с США, уже через несколько лет напал на своего союзника, развернув полномасштабную операцию. И если бы не мощная ПВО Вьетнама (созданная при помощи СССР) и не реакция Москвы, неизвестно, чем бы эта война закончилась[3]. Эта малоизвестная сегодня война симптоматична: вчерашние близкие союзники столкнулись в сильнейшем военном противостоянии, когда с обеих сторон участвовали десятки тысяч человек, а жертвы до сих пор не известны.
 
 
Сегодня как-то стараются забыть и о советско-китайском конфликте 1968 года на о. Даманском, хотя всего лишь за несколько лет до этой войны русские и китайцы были «братьями навек»[4]. Между тем бой 2 марта не имел аналогов в мировой истории и даже вошел в энциклопедию «Великие битвы и сражения XX века»: 30 советских пограничников, вооруженных в основном автоматами и пулеметами, разгромили усиленный артиллерией батальон (500 человек) китайцев, убив при этом 248 солдат и офицеров противника…
 
А вообще-то все эти три сражения – еще и ряд дебютов в применении различных типов оружия, главным образом стрелкового, и в выработке тактики действий с ним в конкретных боевых ситуациях[5].
 
Примечательны в этой связи три черты или три особенности, выделяющие китайско-вьетнамский и китайско-советский конфликты.
 
Первая. Быстрое изменение политической ситуации привело к масштабным боевым действиям, хотя у противников была «прочная» дружеская политико-договорная основа.
 
Вторая. Потери сторон разительно (1 : 10) отличаются в пользу стороны, обладающей наивысшим человеческим потенциалом и качеством вооружений.
 
Третья. И в первом, и во втором конфликте решающую роль сыграли средства ПВО, которые не допустили господства в воздухе противника.
 
Отсутствие долгосрочной евразийской стратегии России тем более опасно, что по отношению к постсоветскому пространству все отчетливее ощущается внешнее неодназначное влияние и даже силовое давление. Это опасно недооценивать, хотя бы потому, что формирование российского этноса и евразийская интеграция объективно будет находиться под влиянием негативных внешних факторов. Прежде всего позиции США, которая может сыграть свою роль в конкуренции суперэтносов на евразийском пространстве, что может привести к размыванию российского этноса, ослаблению его влияния и в конечном счете вытеснению другими, прежде всего, западноевропейским, китайским и исламским этносами[6].  Применительно к России, например, это означает, что нельзя полностью исключать такого положения, когда сценарий развития МО будет определяться во все возрастающей степени ролью таких быстро растущих ЛЧЦ, как индийская или латиноамериканская, которые через 10–12 лет смогут внести существенные коррективы во взаимоотношения и противоборство российской и западной ЛЧЦ.
 
Этот вывод неизбежно предполагает, что необходимо не только тщательно мониторить развитие таких возможных сценариев, но и учитывать эту возможность в планах российской внешней и оборонной политики, стратегическом планировании, а также развития ВиВТ. В частности, внести коррективы в коалиционную и военно-техническую политику России по отношению к этим ЛЧЦ, прежде всего Индии. Если Индия будет развиваться такими же быстрыми темпами, как до 2015 года (а есть и прогнозы относительно того, что в 2015–2025 годы она может развиваться быстрее других цивилизаций), то позиция Дели по отношению к противостоянию российской и западной ЛЧЦ будет иметь огромное значение. Более того, не исключение, что после 2021–2025 годов именно индийская и китайская ЛЧЦ будут преимущественно формировать международную повестку дня.
 
Это означает, что если сконцентрировать все усилия только на наиболее вероятных вариантах одного-двух вероятных сценариев развития МО (в нашем случае – «Сценарии глобальной сетецентрической войны западной ЛЧЦ»), то можно не заметить как один из возможных сценариев развития МО превращается в наиболее вероятный и не успеть к нему подготовиться. Так, например, сегодня в качестве возможного, но наименее вероятного рассматривается сценарий противостояния США и стран Л.Америки. Однако, если допустить, что при определенных (и не столь, уж, невероятных) условиях этот сценарий станет наиболее вероятным, то для России это будет означать:
 
– возможность появления коалиции из двух, либо даже трех ЛЧЦ, противостоящих западной ЛЧЦ, что, естественно, коренным образом меняет всю ВПО в мире;
 
– необходимость определения новых внешнеполитических приоритетов и возможность поддержки одного из своих потенциальных союзников по БРИКС–Бразилии, либо других латиноамериканских государств – Кубы, Венесуэлы, Боливии и др.;
 
– изменении военной политики, в частности в области строительства океанского ВМФ, что неизбежно потребует качественно нового подхода по времени и ресурсам;
 
– радикальные изменения в своей внешнеэкономической военно-технической и финансовой политике и др.
 
Таким образом неожиданное превращение такого сценария развития ВПО из возможного в вероятные сценарии потребует существенных, даже радикальных изменений в Российской внешней и военной политике, а также неизбежной общественно-политической дискуссии. В настоящее время необходимость таких изменений публично не обсуждается, хотя характер современной МО–ВПО–СО за последние два года существенно изменился, что отчетливо видно на примере конфликта на Украине 2014–2015 годов.
 
 
____________________________
 
[1] Обама Б. The National Security Strategy / «The White House», 2015. 7 февраля.
 
[2] Павловский Г.О. Неопознанные национальные интересы РФ // Россия в глобальной политике. 2015. – Май–июнь. – С. 28.
 
[3] Канчуков С.А. Годовщина начала 1-й социалистической войны / http://blogs.yandex.ru
 
[4] Подберезкин А.И. Боришполец К.П., Подберезкина О.А. Евразия и Россия. – М.: МГИМО (У). 2014. Январь. – С. 23–24.
 
[5] Плугатарёв И. Оружейные дебюты Даманского / журнал «Оружие». 2006. № 10  / http://topwar.ru
 
[6] Подберезкин А.И. Боришполец К.П., Подберезкина О.А. Евразия и Россия. – М.: МГИМО (У). 2014. Январь. – С. 24.
 


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.