Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: Основные характеристики и особенности будущего наиболее вероятного варианта сценария развития МО до 2025 года

Версия для печати
Рубрика: 
Не введя в страну ни одного солдата, мы добились поставленных целей[1]
 
Б. Обама (о политике в Ливии)
 
… стратегия Китая, в полном соответствии с канонами
древности, не предполагает заключение долговременных
союзов, накладывающих жесткие обязательства[2]
 
А. Виноградов, востоковед
 
 
Война на Украине в 2014–2015 годах многое сделано ясным в развернутом сценарии развития МО применительно к России. Если, конечно же, отнестись внимательно к проявлениям военно-политических особенностей этой войны. Вплоть до начала массовых антирусских выступлений в российской правящей элите сохранялись иллюзии относительно будущего отношений России с Западом. К сожалению, пока что и сегодня весь пафос анализа и прогноза развития МО на Украине направлен на политику правящей верхушки Украины, а не на военную политику России, хотя именно этот акцент стал в 2015 году главным. Можно уже, например, говорить о том, что формирование не только ВПО, но и МО происходит с учетом и под непосредственным влиянием новейших современных реалий СО, т.е. фактически уже ведущейся против РФ сетецентрической войны[3]. Иначе говоря классическая формула «война – продолжение политики насильственными средствами» уже во многом устарела. Война – не только продолжение политики, но и ее составная часть даже в относительно «мирное» время. Иначе говоря, формула Оруэлла «Мир – это война» стала реальностью, что однако только обозначено пока в базовом документе стратегического планирования «Стратегии национальной безопасности Российской Федерации», утвержденной Президентом России 31 декабря 2015 года[4].
 
В этой связи представляется полезным рассмотреть особенности и характерные черты основных трех вариантов наиболее вероятного сценария развития МО до 2025 года. В целях наглядности их можно сгруппировать в общую матрицу, которая во многом станет и характеристикой всей наиболее вероятной модели развития МО.
 
 
Надо признать тот факт, что сегодня не существует четкой грани между политикой и войной, начало которой традиционно признается в тех случаях, когда войска переходят границу, захватывают территории, масштабно используют военную силу, наконец, политики объявляют войну, а дипломаты разрывают отношения. Сегодня все эти атрибуты войны существуют во время «мирного» политического процесса, когда «партнеры» ведут переговоры, продолжают сотрудничество в некоторых областях и т.д. Россия помогает сопротивлению на Украине, одновременно предоставляя кредиты Киеву и не прекращая поставки газа. Именно такой «оптимистичный» вариант сценария глобального противоборства западной ЛЧЦ с Россией представляется очень вероятным. По сути он явится пролонгацией реализуемого сегодня варианта сценария с той разницей, что элементов сотрудничества останется еще меньше, а военного противоборства – больше, т.е. от «варианта № 1» сценарий развития МО эволюционизирует в «вариант № 2».
 
Более того, даже в рамках «оптимистичного» варианта «варианта № 1» уже сегодня, в мирное время, война и специальные операции (в том числе специально подготовленными для этого военными и гражданскими лицами другого государства), изначально планируются как часть формирования будущей ВПО. Даже как часть внешней политики и будущий сценарий развития относительно «мирного» сценария МО.
 
Граница между вооруженной борьбой и «просто» силовым противоборством исчезла окончательно к началу XXI века, хотя многие наши военные теоретики по традиции считают, что война это по-прежнему массированное вооруженное нападение. В этом смысле «оптимистичный» вариант сценария («вариант № 1») военного противоборства с Россией неизбежно будет более насыщаться военными компонентами, в сравнении с нынешним вариантом развития сценария МО, который уже характеризуется как новое издание «холодной войны».
 
Как и в годы холодной войны, «оптимистический» сценарий военного противоборства не предполагает массового вооруженного воздействия со стороны западной ЛЧЦ: этот риск планируется минимизировать за счет использования вооруженных сил сателлитов, ЧВК, и инструкторов, которые смогут использовать качественную военную технику и вооружения (как, например, «Стрингеры» в Афганистане). Пример с поставками ВиВТ на Украину в 2015 году показывает только самое начало этого процесса, а отход Б. Обамы от использования сухопутных операций по примеру Ирака и Афганистана многое объясняет в этой стратегии.
 
Однако «оптимистический» вариант сценария вооруженного противоборства западной ЛЧЦ еще до 2025 года предполагает в то же время эскалацию военного конфликта до существенно больших масштабов, чем это было во Вьетнаме, Югославии или даже на Украине в 2015 году. По сути дела это может быть военный конфликта на нескольких ТВД с ограниченными по масштабам использования ВС и ВиВТ. Их место могут занять ЧВК, «национальные» формирования и спцподразделения.
 
В реальной политике война может начаться и закончиться даже без всякого массированного вооруженного нападения. И такая война может быть выиграна без крупных боестолкновений. Так, непонятно, например, когда конкретно в Крыму и на Донбассе мирное гражданское сопротивление власти переросло из политического противостояния в вооруженную борьбу, граница между которыми вплоть до апреля–мая 2014 года была условной. Но еще более яркий пример – «революция» в феврале 2014 года в Киеве, когда «мирные» протестующие стали убивать вооруженных солдат внутренних войск.
 
Позже, но «с другим знаком», ситуация повторилась в Йемене, когда изгнанный повстанцами президент (как и В. Янукович на Украине) получил легитимную силовую поддержку извне от США и Саудовской Аравии, но сам не смог оказать вооруженного сопротивления повстанцам. По сути дела военные конфликты на Украине, в Йемене, а до этого в Югославии, Ираке и в Ливии стали прообразами «оптимистического» варианта будущей войны против России, переросшего в «реалистический» («вариант № 2»).
 
Исходя из этого, следует изначально прогнозировать, что будущий вероятный сценарий развития МО и его варианты – от «оптимистического» до «пессимистического» – в разной степени, но будут включать в себя не просто силовые, но и обязательные вооруженные компоненты. Пока что такие компоненты вооруженной борьбы (уже существующие в реалии) не получили своих признанных в мире политических и юридических определений, хотя давно уже стали фактом. В частности, планируя развитие своего сценария МО после 2025 года, в США уже сегодня готовят не только силы и средства для поддержки гражданской проамериканской оппозиции, но и вносят соответствующие изменения в штабную структуру своих специальных сил, подготавливая даже на самом низком звене специалистов по связям с общественностью, кураторов оппозиции и ведению информационных и кибервойн.
 
Соответственно для России становится очень важным учесть эти приготовления в формирующейся ВПО для будущей МО. В Вооруженных Силах страны, включая специальные формирования, должны быть не только снайперы, связисты и корректировщики, специалисты по инфор- и кибер- войнам, но и социологи, политологи, учителя истории, политические лидеры и общественные фигуры и т.п. Это потребует соответствующих изменений в структуре и штатном расписании штабов и боевых подразделений, подготовке соответствующих специалистов уже сегодня, сейчас. Причем в достаточно близкой перспективе можно предположить, что их роль может стать решающей, может быть, даже более важной, чем собственно военных. Тем более, что первые симптомы заметны уже сегодня. По сути дела речь должна идти не только о новой структуре ВС и органов управления, но и серьезных изменениях во всей военной организации государства, его институтов, которые уже нашли отражение в новой редакции «Стратегии национальной безопасности», где, в частности, говорится:
 
«…Стратегия призвана консолидировать усилия федеральных органов государственной власти, других государственных органов, органов власти субъектов Российской Федерации…, органов местного самоуправления, институтов гражданского общества…»[5] Это замечание, вынесенное в преамбулу Указа Президента РФ, – очень примечательно: если прежде Стратегия (а до этого Концепция) национальной безопасности ограничивала военную организацию страны только органами федеральной власти (даже исполнительной власти), то сегодня  военная организация охватывает все области управления, что можно продемонстрировать на следующем рисунке.
 
 
Надо сказать, что в США такая интеграция произошла значительно раньше и включает в том числе национальный и международный бизнес, информационные структуры и ресурсы союзников. Это делает их мобилизационные возможности для ведения системной войны по «варианту № 1» значительно сильнее.
 
Эти изменения, произошедшие в военной организации, предполагают, что[6]:
 
– война (сетевая, системная и сетецентрическая) фактически уже идет по «варианту № 1» и соответственно должно быть управление государством, фактически аналогичное тому, какое существует в условиях военного времени, но без введения чрезвычайного или военного положения во всей стране;
 
– необходима политика национальной мобилизации во всех областях – от экономики до информатики, – но без публичного и законодательного оформления такой политики;
 
– необходима разработка соответствующих новому характеру войны сил и средств. И не только в Вооруженных силах России, но и во всей военной организации страны. Так, например, очевидно, что социальные сети, особенно «Фейсбук» ведут антироссийскую политику публикуя и запрещая к публикации определенные материалы.
 
Другая общая особенность будущего наиболее вероятного варианта сценария развития МО это системность и сетецентричность управления, повышение эффективности которого в гражданской и военной области неизбежно ведет к повышению вероятности реализуемых задач. Причем, как видна из матрицы, это не зависит от того, по какому из вариантов будет развиваться МО. Традиционно органы управления обществом, экономикой, вооруженными силами и государством (внешней политикой, безопасностью и пр.) находятся нередко в высокой степени автономности, а иногда и независимости, нередко даже противодействуют друг с другом. Системность в государственном управлении предполагает, что не только все институты государства и общества, но и все его элементы действуют взаимосвязано, по единому плану. Аналоги такой системности управления Россией были, например, в период Второй мировой войны в СССР, когда был создан ГКО.
 
Сетецентричность, как технологическая платформа такого взаимодействия, обеспечивает такую синхронизацию, но для этого должны быть созданы интеграторы – средства сбора, обработки и передачи информации от высшего органа управления до самого последнего звена – человека, а также выстроена вертикаль управления военной организации России в соответствии с новой редакцией Стратегии, которой в реальности пока еще нет.
 
[7]
 
Новейшие достижения в области, сбора, систематизации, анализа, передачи и обработки информации делают возможным обеспечение не только единого целеполагания, прогнозирования и планирования между всеми национальными органами управления и компонентами, но и синхронизацию их всей их деятельности в режиме on-line, что резко увеличивают эффективность управления, снижая не только временные и ресурсные затраты, но и давая возможность выходить на решение качественно новых задач.
 
Очевидные преимущества такого управления превращают силовое противоборство в заведомое поражение от потенциального противника, который всегда будет знать раньше, больше, полнее учитывать изменения, быстрее принимать решения и контролировать развитие ситуации. Именно эта особенность современной СО стала главной особенностью сценария развития МО и главным преимуществом США[8].
 
Дальнейшее развитие наиболее вероятных вариантов сценария МО предполагает, что системная и сетецентрическая стратегия западной ЛЧЦ и США будет во многом определять направление и характер этого развития. В частности, если речь идет об усилении силового противоборства, эскалация которого будет носить строго дозированный, поэтапный и контролируемый со стороны США характер. Инициатива в развитии каждого из этапов конфронтации должна оставаться у США.
 
При сохранении и даже упрочении лидерства США в области сбора, обработки и передачи информации такая эскалация развития того или иного варианта сценария МО будет всегда оставлять всю инициативу за США, позволять им выбирать направления, время и масштабы силового и военного использования своей мощи. Это хорошо видно на примере военного конфликта на Украине 2014–2015 годов, где инициатива оставалась за США (за исключением начала вооруженного сопротивления в Славянске И.И. Стрелкова и развития ситуации в Крыму), что позволяла им осуществлять эскалацию конфликта строго под своим контролем. В частности, в рамках «мирного» развития сценария МО в 2014–2015 годах, США смогли пройти все самые мелкие ступени эскалации – от относительно мирных антиправительственных выступлений, до поставок ВиВТ, направления инструкторов и т.п. на Украину. Даже мирные переговоры в Минске, где США формально не участвовали, проходили под контролем США.
 
Способность сохранить полный контроль над развитием конфликта является очень важным преимуществом США, которое обеспечивается политической системностью в отношении противника и сетецентрической организацией, что хорошо видно на следующем примере.
 
[9]
 
Обращает на себя внимание, например, что политическая ответственность Государственного департамента США превращается в его способность не только прогнозировать и планировать политику страны, но и обеспечивать приоритеты страны с помощью других, не подчиненных ему формально ведомств – МО, ЦРУ, ФБР и др. В отличие от российского МИДа – Государственный департамент США формулирует и осуществляет всю политику, а не только дипломатическую составляющую. Иными словами формирование и развитие различного варианта сценария МО находится под системным политическим влиянием США, которое аккумулирует в этих целях все необходимые национальные и международные ресурсы – от дипломатии и информационно поддержки до открытого военного вмешательства. Конечная политическая (системная) цель обеспечена «технологически» сетецентрической стратегией использования по мере необходимых как любых средств, так и любых имеющихся в распоряжении способов политики.
 
И, наоборот, российская практика говорит об обратном: системность в российской политике может обеспечить только президент РФ и его администрация (включая Совет Безопасности), которые должны в этом случае переходить в оперативный режим работы и сохранять этот режим в течение длительного времени. Только в этом случае может быть достигнут эффект синхронизации, который позволит нейтрализовать преимущество США в инициативе развития того или иного сценария МО. Пока же мы видим, что Администрация Президента России действует ситуативно, рефлексируя, а не планируя развитие МО и ВПО за теми резкими случаями, когда Президент лично берет инициативу на себя.
 
 
____________________________________
 
[1] Куперман А. Фиаско Обамы в Ливии // Россия в глобальной политике. 2015. Январь–февраль. – С. 152.
 
[2] Виноградов А. Асимметричный ответ, или Стратегия Китая в глобальном мире. Ч. 2 / Эл. ресурс: «Однако». 2015. 6 февраля / http://www.odnako.org/
 
[3] Подберезкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО (У), 2015. – С. 271–280.
 
[4] «О стратегии национальной безопасности». Указ Президента Российской Федерации. 2015. 31 декабря. № 683.
 
[5] «О стратегии национальной безопасности». Указ Президента Российской Федерации. 2015. 31 декабря. № 683.
 
[6] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО (У), 2015. – С. 25–78.
 
[7] Савин Л.В. Сетецентричная и сетевая война / http://defense-systems/wp-content/uploads/2013/06/Savin_NCWFNW.pdf. – С. 16.
 
[8] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО (У), 2015.
 
[9] Савин Л.В. Сетецентричная и сетевая война / http://defense-systems/wp-content/uploads/2013/06/Savin_NCWFNW.pdf. – С. 32.


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.