Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: Повышение эффективности стратегического сдерживания - основное направление политики безопасности России (Часть I)

Версия для печати
Рубрика: 
Используя чрезвычайную самонадеянность Горбачёва и его окружения, в том числе и тех,
кто откровенно занял проаме­риканскую позицию, мы добились того, что собирался сделать
Трумэн с Советским Союзом посредством атомной бомбы. Правда, с одним существенным
отличием - мы получили сы­рьевой придаток, а не разрушенное атомом государство, кото­рое
было бы нелегко создавать.
 
Б. Клинтон, выступление на совещании ОКНШ США
 
25 сентября 1995 г.}[*]
 
 
Концепция «стратегическое сдерживание» находится в основе политики безопасности России, точнее, её военной безопасности. Настоящее, а тем более будущее стратегическое сдерживание только в одной своей, а именно военной, части определяется способностью Вооружённых сил России предотвратить вооружённое (и в ещё меньшей степени - ядерное) нападение, которое до настоящего времени традиционно считается главной функцией стратегического сдерживания «в рамках реализации военной политики стра­ны» [1].
 
Проблема, однако, заключается в том, что подобная трактовка фактически устарела ещё до принятия новой редакции Стратегии национальной безопас­ности России 31 декабря 2015 г. и вытекающих из неё Военной доктрины России и Концепции внешней политики, которые лежат в основе внешней политики страны. Поэтому такая трактовка уже не может служить теорети­ческой основой для будущего, лежать в основе политики безопасности и во­енного строительства России на долгосрочную перспективу, потому что объ­ективный характер современной военно-силовой политики в мире факти­чески изменил все основные представления о международной обстановке.
 
 
Современный характер силового противоборства в мире
 
Изменение характера современно­го противоборства между субъек­тами международной и военно-по­литической обстановки (МО и ВПО) в мире и особенностей современной войны привело к тому [2, с. 257­274], что поражение в современной войне, т. е. политической победы, можно обеспечить, нанеся против­нику удар не только средствами во­оружённого насилия, но и иными силовыми средствами без формаль­ного объявления войны и даже без массированного использования ору­жия [3]. Но это будет возможно толь­ко в случае, если в политике будут достигнуты два стратегических ре­зультата:
 
-   политическая элита противо­стоящего государства будет вынуж­дена выполнять навязываемую ей внешнюю волю, т. е. будет утрачен в основном государственный сувере­нитет, а институты государства по­теряют свою эффективность. При этом признания политического по­ражения может и не быть - правя­щая элита формально может оста­ваться вполне суверенной;
 
-  произойдёт значительная транс­формация системы национальных ценностей, интересов и в конечном счёте национальной идентичности в пользу агрессора, даже если это и не будет признано формально, а будет обличено в иные формы [4].
 
Политическое поражение, напри­мер, понёс СССР, где правящая эли­та потеряла основную политическую и экономическую власть, террито­рии, ограничила свой суверенитет и влияние, наконец, передала под внешний контроль собственные ма­териальные и природные ресурсы. При этом военное поражение он так и не понёс, хотя справедливости ради следует признать, что развал Вооружённых сил и ОПК, потеря союзников и роспуск Организации Варшавского договора (ОВД) впол­не можно рассматривать как самое серьёзное (но так до сих пор и не при­знанное) военно-политическое пора­жение СССР и как его преемника - России.
 
Это означает, что современная по­литическая оценка состояния меж­дународной и военно-политической обстановки должна делаться исхо­дя не из традиционных оценок ха­рактера войны, которые в основ­ном сводятся к наличию крупно­масштабных военных действий, а из оценки характера ведущейся силовой борьбы и её политических результатов, т. е. результатов сило­вого противоборства, которое может осуществляться как вооружёнными, так и невооружёнными средствами и методами.
 
Соответственно, и успешное про­тиводействие этому силовому про­тивоборству становится в конечном счёте критерием эффективности не только вооружённой, но и в це­лом силовой борьбы, что неизбежно ведёт, в свою очередь, к пересмотру критериев эффективности всей по­литики стратегического сдержива­ния (в том числе используемых средств и способов ведения воору­жённой и силовой борьбы) [3, с. 73­76]. Так, в последней редакции На­циональной оборонной стратегии США, конкретизирующей Страте­гию национальной безопасности с точки зрения применения воору­жённого насилия, в качестве основ­ного вывода говорится, что военная мощь страны должна «...обеспечить безопасность, увеличить влияние США в мире, сохранить доступ к рынкам, увеличить качество жиз­ненных стандартов, укрепить союз­нические и партнёрские отношения» [5]. Другими словами, чисто воен­ных задач перед Вооружёнными си­лами Соединённых Штатов Америки вообще не ставится, все они в ко­нечном счёте сводятся к политиче­ским и экономическим приоритетам, которые должны быть обеспечены в том числе и с помощью воен­ной силы.
 
Ярким примером этого тезиса стало фактическое поражение Рос­сии в конфликте за Украину (кото­рый был самым важным приорите­том в политике США с 1991 г. по от­ношению к России), где Западу с помощью самых разных силовых средств и методов удалось создать враждебное Москве государство и плацдарм для политического и во­енного противоборства. С геопо­литической точки зрения приход к власти в 2014-2018 гг. на Украине откровенно русофобских и антирос­сийских сил означает только одно - самое серьёзное политическое пора­жение России после развала ОВД и СССР [6].
 
Причём полученный полити­ческий результат - создание враж­дебного России политического и во­енного плацдарма вдоль наиболее важных границ - был достигнут в результате реализации последо­вательных мер стратегии силового принуждения украинской и россий­ской правящих элит. Это, как из­вестно, в минимальной степени включало в себя собственно воен­ные меры (подготовку кадров служ­бы безопасности и Министерства обороны Украины, развитие мощ­ной резидентуры, вербовку правя­щей элиты, установление средств военно-технического контроля, сов­местные манёвры, работу инструк­торов и т. д.), но в гораздо большей степени - самый широкий спектр силовых средств принуждения, ко­торые традиционно пока что не от­носятся к военным:
 
-  в области культуры (смена куль­турно-исторического кода);
 
-    в образовании (воспитание в антироссийском духе);
 
-  в создании враждебных Россий­ской Федерации институтов граж­данского общества, включая полуво­енные и военизированные органи­зации и т. д. [7].
 
Очень важно дать максимально точную оценку именно современ­ного этапа военно-политического противоборства, которое характери­зуется достаточно медленным вос­становлением российского государ­ства и его институтов, что позволяет уже говорить о некоем сознатель­ном стратегическом планировании: к 2000 г. правящей элите России удалось сохранить только часть ис­торической территории, часть госу­дарственного суверенитета, но глав­ное всё-таки то, что удалось сохра­нить национальную идентичность и остатки государства. Эта остав­шаяся «часть», как предполагали на Западе в конце 90-х годов, в тече­ние короткого времени окончательно деградирует, и Россия превратится в лучшем случае в слабую конфеде­рацию на территории РСФСР, кото­рая будет подконтрольна внешнему управлению. По некоторым оценкам экспертов США из RAND, на это мог­ло уйти до 5-7 лет, после чего США, как мировой лидер, могли бы распре­делить сферы влияния на террито­рии России между теми, кто будет соответствовать американским тре­бованиям [2, с. 45-54].
 
Период правления В. В. Путина был, таким образом, мучительным периодом восстановления (иногда медленного, сопровождающегося кризисами и стагнацией) и возвра­щения всех атрибутов государствен­ного суверенитета и национальной идентичности, который в целом за­кончился с восстановлением эконо­мики и относительной мощи госу­дарства только во втором десятиле­тии нового века, когда в мире обострилась борьба между новыми и старыми центрами силы и стоя­щими за ними локальной человече­ской цивилизации (ЛЧЦ) и военно- политическими коалициями.
 
Эта борьба приобрела острые си­ловые формы прежде всего в от­ношениях между западной и ис­ламской, а затем и российской ЛЧЦ, потому что на повестке дня встал вопрос о сохранении или изменении сложившейся системы МО и ВПО, что, как следствие, неизбежно ста­вило вопрос о самых решительных политических целях - существова­нии государств, наций и цивилиза­ций [8].
 
Изменение характера современ­ной политики и, в частности, воен­ной политики в XXI в. радикально повлияло на процессы формирова­ния МО и ВПО, а также средства и способы силового принуждения. Прежде всего силового принужде­ния, или (используя традицион­ное выражение) политики силы [2, с. 373-376], но не только средств и способов этого силового принуж­дения, которые претерпели в по­следние два десятилетия радикаль­ные изменения в мире, затронувшие буквально все страны [9].
 
Так, появление высокоточного оружия (ВТО), роботизированных систем, средств космического наблюдения и пр. стало общемировой нормой, а не преимуществом отдельных государств.
 
У боевиков в Сирии, например, обнаружены самые современные беспилотные летальные ап­параты (БПЛА), противотанковые средства, тяжёлая техника и средства связи, вполне сопоста­вимые по своей эффективности со средствами развитых государств.
 
Поэтому при разработке полити­ки эффективного стратегического сдерживания в России необходимо учитывать, что эта новая военно- силовая политика Запада (политика «силового принуждения») [10] в сво­ей основе исходит из нескольких принципиально новых базовых по­ложений, которые не только качест­венно отличаются от традицион­ных представлений военной науки, но и выходят далеко за границы собственно политики безопасности и компетенции Совбеза, МО, МИД и других ведомств, отвечающих за разработку стратегического сдер­живания, а именно:
 
-  самых решительных политиче­ских целей, предполагающих в ко­нечном счёте разрушение суверени­тета и национальной идентичности России, что изначально не предпо­лагает поиск компромиссов и «поля для сотрудничества», когда перего­воры и компромиссы теряют само­стоятельное политическое значение и могут быть использованы только в качестве тактического приёма (по аналогии с Договором по ПРО 1972 г., действовавшим только на период проведения соответству­ющих НИОКР США);
 
-  формирования и совершенство­вания самой широкой военно-поли­тической коалиции во главе с США, в основе которой лежит система ценностей западной локальной че­ловеческой цивилизации (ЛЧЦ) [8] и в которой в той или иной форме участвуют периодически порядка 60 государств, т. е. создания единого фронта противоборства с Россией в форме широкой и контролируемой США коалиции;
 
-   слабости коалиционных (осо­бенно военно-политических) воз­можностей России, которые ограни­чены отсутствием общей идеологи­ческой и политической платформы, а также перспективами развития ОДКБ и широких «клубных» коали­ций типа БРИКС и ШОС;
 
-  крайне невыгодного соотноше­ния сил между Россией и запад­ной коалицией, которое может со­относиться как 1: 25, если речь идёт о ВВП, 1: 50, если речь идёт о со­отношении СМИ и других инстру­ментов «мягкой силы», и 1: 75 и бо­лее, если речь идёт о новейших тех­нологиях;
 
-   сохраняющихся последствиях тяжёлого социально-экономическо­го кризиса 90-х годов, которые уда­лось в итоге преодолеть только к 2018 г., но которые отражаются ещё на отсутствии в России доста­точно эффективного государствен­ного управления, слабой правящей элите (часть которой ориентирована на Запад), нарастающем социально- экономическом неравенстве и на­пряжении в обществе, что в сово­купности создаёт условия для внут­риполитической дестабилизации страны.
 
Поэтому собственно современное эффективное стратегическое сдер­живание предполагает способность нации вообще и российского го­сударства в частности противодей­ствовать политике «силового при­нуждения», реализуемой в самых разных формах и разными способа­ми [2]. Оно не определяется компе­тенцией только президента России, Совбеза, МИД и других силовых ве­домств, а является предметом вни­мания всей нации и общества, т. е. является общенациональной страте­гией [3, с. 73-76].
 
Это обстоятельство в полной мере относится к средствам и способам си­ловой политики, в том числе - и чаще всего - военно-силовым, но далеко не всегда военными средствами, про­тив которых военная сила бывает часто бесполезна.
 
Так, отказ от возможности долгосрочных фи­нансовых займов, а тем более аресты депозитов и активов не могут быть предотвращены вооружён­ным насилием, так же как и ограничения на учас­тие в международных обменах и мероприятиях. Но прежде всего противодействие информа­ционно-когнитивному и цивилизационному воз­действию не может быть нейтрализовано военной силой.
 
В конечном счёте необходимо всегда помнить, что развал ОВД и СССР не был результатом воен­ного поражения, а проигрышем на других полях противоборства - концептуально-когнитивного, идеологического, информационного, экономиче­ского и социального.
 
Те средства и способы силового принуждения, которые разрабаты­ваются сегодня в США и странах- союзниках по военно-политической коалиции, представляют собой, как правило, принципиально новые спо­собы силового принуждения России, её правящей элиты к политической капитуляции, которая в конечном счёте должна привести к нацио­нальной и государственной ката­строфе. Поэтому необходимо сде­лать как минимум вывод о том, что средства и способы противодейст­вия со стороны России должны быть такими же бескомпромиссными и эф­фективными (рис. 1).
 
В целом разработка и внедрение таких эффективных средств и спо­собов противодействия политике силового принуждения Запада и со­ставляет собой суть понятия «эф­фективное стратегическое сдержи­вание», которое значительно шире, чем традиционное (и упрощённое) восприятие политики «ядерного сдерживания» («устрашения»).
 
Таким образом, новая задача, стоящая перед политикой стратеги­ческого сдерживания России, за­ключается в поиске эффективных средств противодействия политике силового принуждения Запада в но­вых условиях формирования МО и ВПО, а также оперативной раз­работке новых способов их при­менения.
 
Так, если, как известно, в Сирии было апроби­ровано более 200 новых типов и систем оружия, то гораздо менее известно, что в это же время были использованы и многочисленные новые по­литико-дипломатические (центры примирения, конференция в Сочи и т. д.) и информационные (СМС-сообщения, перехват радиопереговоров и телефонные конференции, дискуссии в социаль­ных сетях и пр.) средства.
 
На Западе признают, что в Рос­сии несколько лет назад начался пересмотр важнейших положений военного искусства, который они связывают с начальником Генераль­ного штаба Вооружённых сил Рос­сии В. Герасимовым.
 
 
Рис. 1. Расширение спектра сил и средств публичной
и официальной дипломатии в XXI в. (на примере МИД и МО РФ)
 
Так, один из исследователей, М. Маккью, пишет: «В феврале 2013 года генерал Валерий Гераси­мов - начальник российского Гене­рального штаба, что примерно соот­ветствует американской должности главы Объединённого комитета на­чальников штабов, - опубликовал в российской отраслевой газете "Военно-промышленный курьер" статью размером в 2000 слов под за­головком "Ценность науки - в пред­видении". Герасимов взял тактику, разработанную в Советском Союзе, смешал её со стратегическими во­енными идеями о тотальной войне и сформулировал новую теорию сов­ременной войны, предполагающую скорее не прямую атаку на против­ника, а "взлом" его общества. Сами "правила войны" существенно изме­нились. Возросла роль невоенных способов в достижении политических и стратегических целей, которые в ряде случаев по своей эффективно­сти значительно превзошли силу ору­жия... Всё это дополняется военными мерами скрытого характера» [11].
 
Эту статью многие считают са­мым ясным выражением современ­ной российской стратегии, опираю­щейся на идею тотальной войны и помещающей политику и войну в одну плоскость как с философской, так и с технической точки зрения. Такой подход подразумевает парти­занскую войну, ведущуюся на всех фронтах с использованием широко­го спектра союзников и инструмен­тов: хакеров, СМИ, бизнеса, «сли­вов», фальшивых новостей, а также обычных и асимметричных военных методов. Благодаря Интернету и со­циальным сетям стали возможны операции, о которых советские спе­циалисты по психологической войне могли только мечтать. Теперь можно перевернуть в стране у противника всё вверх дном исключительно с по­мощью информации. Доктрина Ге­расимова подводит под применение этих новых инструментов теорети­ческую базу и провозглашает нево­енную тактику не вспомогательным элементом при силовых методах, а предпочтительным путём к побе­де. Фактически она объявляет имен­но это настоящей войной. «Кремль стремится создавать хаос - недаром Герасимов подчёркивает важность дестабилизации вражеского госу­дарства и погружения его в постоян­ный конфликт», - пишет М. Маккью.
 
Вместе с тем коренного пере­смотра Стратегии национальной безопасности России и Концепции стратегического сдерживания пока не произошло. Тактические пере­мены в политике безопасности от­ражают реакцию правящей элиты на происходящее, но не долгосроч­ное планирование операций, а тем более системное развитие России в условиях усиления неблагоприят­ной ВПО. Складывается впечат­ление, что руководство страны оста­новилось в размышлениях об ос­новных направлениях дальнейших реформ в области безопасности, но не решается пойти на серьёзные изменения. Другими словами, мож­но сказать, что мы стоим перед оче­видной необходимостью внесения корректив в стратегию националь­ного развития, но так и не выбрали конкретного пути движения.
 
Последовательность решения этой проблемы должна быть следующая:
 
- выдвижение максимально кон­кретной идеи и обоснование при­кладной стратегической концепции обеспечения опережающего разви­тия и обеспечения именно нацио­нальной безопасности (а не только государственной безопасности, как сегодня), в основе чего лежит дол­госрочный прогноз развития МО и ВПО в мире и России;
 
- формулирование прикладной политической и военной стратегии (по аналогии с американской стра­тегией «силового принуждения»), способной нейтрализовать внешнее давление на Россию в ближайшие годы, которое будет развиваться по эскалации; определение основ­ных целей; уточнение объёма и ка­чества национальных ресурсов и разработка новых способов дости­жения сформулированных целей;
 
-   политическое и законодатель­ное оформление стратегического плана противодействия политике силового принуждения Запада в со­ответствующих правовых и норма­тивных документах и решениях, вы­деление конкретных задач, сроков и ответственных исполнителей;
 
-   обеспечение повседневной ре­альной политической управленче­ской деятельности по организации выполнения сформулированной стратегии, включая прикладное ад­министративное, правовое, идеоло­гическое и нормативное регулирова­ние [3, с. 264-265].
 
 
Реформирование органов управления политикой безопасности России
для повышения эффективности использования национальных ресурсов
и возможностей
 
Определение задач, ресурсов, вы­бор средств и методов противо­борства зависит прежде всего от эф­фективности органов управления. Поэтому любые шаги требуется на­чинать с создания такого эффектив­ного органа. В первую очередь необ­ходимо решить организационно-по­литические вопросы, так как они были оперативно решены в июне- июле 1941 г. при создании Государ­ственного комитета обороны СССР, когда были созданы: новая систе­ма управления нацией и страной в чрезвычайных условиях, новая концепция обороны, принципиаль­но новая организация государствен­ного и военного управления [2].
 
Без ясного определения субъекта, который будет отвечать за реали­зацию всего проекта, дальнейшая работа теряет эффективность, а в ус­ловиях современной России (когда реализация решений крайне не­эффективна) - всякий смысл. Се­годня этот процесс развивается стремительно, хаотично и непосле­довательно.
 
Можно в этой связи привести следующие при­меры: создание правительства Гайдара привело к политике радикальных либеральных реформ, правительства Черномырдина - к политике кри­зисного управления, правительства Примакова - к политике антикризисного управления, а прави­тельства Путина - к политике в условиях чрезвы­чайных ситуаций.
 
Последующие правительства при президенте В. Путине и президенте Д. Медведеве так или иначе были правительствами, реализующими (с разной степенью успеха) полити­ку инерционного развития и стаби­лизации, очень медленного выпол­зания из той глубокой ямы, в ко­торой оказалась Россия к концу 90-х годов, и не более того. Это при­вело в итоге к тому, что Россия в 2018 г. по основным показателям вышла на уровень РСФСР 1990 г., т. е. вышла из глубочайшего кризи­са, а 2014-2017 гг. были годами стагнации и «обороны» от санкций.
 
Эффективная стратегия страте­гической стабильности и обеспе­чения безопасности невозможна - ни на стадии подготовки, ни на ста­дии реализации - без ясного определения того субъекта, который будет эту стратегию реализовывать. Особенно важно в этой связи под­черкнуть, что основная проблема государственного управления Рос­сии - безответственность и неэф­фективность - не может быть реше­на без решения о субъекте поли­тического управления развитием и безопасностью страны в условиях кризиса (а фактически военно-сило­вого противоборства) в принципе.
 
Необходимо изначально при­знать, что традиционные органы управления внешней политикой - Совет безопасности, МИД России, а также аппарат помощника пре­зидента, Министерство обороны, Ге­неральный штаб и Служба внешней разведки (СВР) - не смогут в настоя­щее время уже адекватно реаги­ровать на складывающуюся в ми­ре военно-политическую ситуацию по двум основным причинам.
 
Во-первых,, они в принципе не мо­гут обеспечить эффективное страте­гическое сдерживание, потому что их деятельность слабо координиру­ется с другими органами власти и общества (существуют в реально­сти такие явления, как: «политика Газпрома», «политика Минфина», «политика Минобороны», МЧС, ГРУ, СВР и т. д.). При этом общенацио­нальные ресурсы используются не­эффективно и не полностью, а про­цесс разработки и принятия реше­ний непростительно затягивается.
 
Во-вторых, причина в отказе пра­вящей элиты страны от функций политического и идеологического ру­ководства, которые остались у пре­зидента в качестве «личных» ин­струментов политики и влияния. Основная причина в том, что в соот­ветствии с Конституцией России за внешнюю политику страны и её безопасность отвечает президент, который должен быть обеспечен ме­ханизмом реализации общей нацио­нальной и государственной, а не ве­домственной политики. В настоя­щее время такого механизма нет, что неизбежно ведёт к существова­нию одновременно «разных по­литик».
 
Если в СССР функцию координации (идеологи­ческой и организационной) общей внешней по­литики осуществлял ЦК КПСС в лице Политбюро (члена Политбюро, министра иностранных дел) и секретарей ЦК КПСС, то в настоящее время ко­ординацию соответствующих направлений не осу­ществляет никто.
 
Нужна общая ясная идеология (стратегия), обязательная для вы­полнения, а не в виде малоизвест­ной Концепции внешней политики, которая не обязательна для выпол­нения даже в МИД, не говоря уже о других организациях, ведомствах, а тем более институтах общества. Кроме того, нужна общая политика, при которой сферы деятельности от­дельных институтов, пересекаясь, не должны противоречить друг другу.
 
Таким образом, требуется прин­ципиальная реформа механизма управления внешней политикой, в результате которой такая полити­ка стала бы не просто скоординиро­ванной, а единой, представляющей интересы не только всех основных властей (законодательной, исполни­тельной и даже судебной) и органов управления, но и всего общества и бизнеса. Только такая единая по­литика может быть активной, насту­пательной, а не только оборони­тельной.
 
Суть идеи заключается в том, что политика безопасности России в XXI в. (учитывая фактически раз­вивающийся военно-силовой сцена­рий ВПО) должна быть единой, под­чиняющейся конкретному органу, где отдельные структуры и органы государственного и общественного управления становятся частью та­кой общей политики. МИД России, Минобороны, ФСБ, МЧС, а также все другие силовые и прочие органы управления должны координиро­вать свою деятельность в рамках об­щей политики безопасности.
 
Функции управления должны быть сосредоточены (по аналогии с ГКО СССР) в компетенции Совета национальной безопасности под ру­ководством президента России. Та­кой совет стал бы органом оператив­ного управления, а не только сове­щательным органом при президенте страны, причём уже не только ин­ститутов государства, но и общества и бизнеса, т. е. стал бы в реальности общенациональным.
 
Более широкий состав Совета безопасности может составлять дру­гой орган, такой, например, как Гос­совет, куда могут входить не только федеральные министры, но и руко­водители госбанков, губернаторы, главы республик и крупных регио­нов, руководители парламентских фракций.
 
В обязательном порядке должны присутствовать две категории - представители частного бизнеса и институтов гражданского общест­ва, которые смогут выполнять функ­ции управления этими секторами общества и экономики.
 
Этот единый орган должен обес­печить перевод внешней политики из узкопрофильной компетенции МИД в компетенцию органа общена­ционального управления с тем, что­бы использовать методы и средства не только традиционной диплома­тии, но и других возможностей и ин­ститутов нации:
 
-  активизацию внешней полити­ки, перехват инициативы и навязы­вание своих правил противоборства, а не реагирование на создаваемые реальные и мнимые угрозы.
 
Современная политика стратеги­ческого сдерживания является из­начально сугубо оборонительной не только формально (в соответст­вии со Стратегией), но и по своей сути, хотя известно, что только обо­ронительными действиями эффек­тивной обороны победы добиться невозможно;
 
-  координацию всех ветвей влас­ти и органов государственного уп­равления, а также бизнеса и обще­ства в рамках единой стратегии без­опасности.
 
Нужен переход от стадии повыше­ния координации на стадию единой политики безопасности, когда необ­ходимо одновременно и в разных масштабах использовать все ресур­сы, возможности, способы и средства самых разных институтов и граждан;
 
-   повышение оперативности уп­равления, контроля и эффективно­сти, включая снижение затрат, для реализации политики.
 
На стадии сетецентрического уп­равления всеми ресурсами и спосо­бами против множества целей од­новременно невозможно сохранить управляемость политикой безопас­ности (в частности, если использо­вать одновременно средства МИД, Минобороны, Минфина и общест­венных институтов).
 
Следующий шаг - необходимо оп­ределить с достаточно высокой точ­ностью, какими ресурсами обладает нация для эффективного стратеги­ческого сдерживания, потому что у руководства страны до сих пор:
 
-  нет точной информации об име­ющихся реальных и потенциальных ресурсах;
 
-   руководство далеко не всегда в своей политике использует те ре­сурсы и возможности, которые есть у нации (а не только у государства).
 
Соответственно, при планирова­нии подобных мероприятий по по­вышению эффективности стратеги­ческого сдерживания, в том числе в политико-дипломатической обла­сти, необходимо чётко понимать свои возможности во всех областях противоборства (информационного, политического, культурного, финан­сового и военного), включая прежде всего те, которые могут потребо­ваться в случае силового давления. Другими словами, необходима точ­ная информация как об имеющих­ся ресурсах, так и возможностях. Причём не только государственных, но и общественных и бизнеса. Иначе говоря, начинать надо с очень тща­тельной инвентаризации, выясне­ния того объёма и того качества ре­сурсов, которые имеются в распоря­жении руководства страны.
 
Это необходимо прежде всего для формирования долгосрочной стра­тегии развития России на несколько десятилетий, которая должна быть реализована в контексте современ­ной глобальной ситуации в мире и итогов развития страны за послед­ние десятилетия. Эти итоги иллю­стрирует, например, динамика из­менения в соотношении сил между СССР - Россией и Соединёнными Штатами Америки, Китаем и Ин­дией с 1960 г. по 2018 г., которая свидетельствует о растущем стра­тегическом отставании России от мировых лидеров, приобретаю­щем в XXI столетии качествен­но новое, угрожающее значение (рис. 2).
 
Учитывая, что динамика роста ВВП и демографических факторов после 2018 г. остаётся для России негативной, а «вес» прироста ВВП КНР и США (а в будущем и Индии) за один год будет приближаться к объёму всего ВВП России (5-7% прироста ВВП за год означают прирост на 1-1,5 трлн долл.), мож­но констатировать, что растущее отставание России превращается в геополитическую угрозу нацио­нальной безопасности.
 
Кроме того, необходимо обратить внимание на мощные и неиспользу­емые ресурсы нации в интересах безопасности, прежде всего творче­ский потенциал личностей - нацио­нальный человеческий капитал (НЧК) и его институты.
 
Наконец, требуется переоценка имеющихся и потенциальных новых возможностей и ресурсов, определе­ние возможностей использования тех или иных качественно новых ресурсов, а также поиск и разработка новых, более эффективных способов и форм политико-дипломатического  и военного искусства.
 
 
Правовое и нормативное обеспечение политики эффективного
тратегического сдерживания России
 
Создание после 2025 г. качествен­но новой ВПО, которое неизбеж­но произойдёт, требует новых форм политико-дипломатической деятель­ности и реакции, которые соответ­ствовали бы этим реалиям. Такая реакция должна вырабатываться в Совете национальной безопасно­сти и МИД с учётом новых особенно­стей формирования военно-полити­ческой и стратегической обстановки в мире и в отдельных регионах, а также реального характера имею­щихся войн и военных конфликтов, о которых российские эксперты пи­сали ещё в начале нового столетия. Речь шла, в частности, о том, что к окончанию XX в. известный с не­запамятных времён арсенал (тра­диционных) невоенных и военных средств противоборства обновился и дополнился группой так называе­мых нетрадиционных средств про­тивоборства, направленных не толь­ко на развитие, но и на поражение (деформацию и деструкцию) компо­нентов среды обитания человека (СОЧ) [12].
 
 
Рис. 2. Динамика изменения в соотношении сил СССР - Россия, США, Китай, Индия
 
Более того, разработка и со­вершенствование нетрадиционных средств противоборства в рамках современного этапа военно-техниче­ской революции привели к созданию нового класса вооружения - оружия глобального поражения (ОГП), т. е. оружия, системное применение кото­рого способно обеспечить глобаль­ный характер поражения СОЧ. В со­став ОГП вошли информационное, нелетальное и экологическое оружие.
 
Применение невоенных мер долж­но быть увязано с временными интервалами, взаимосвязанными фазами политического процесса, развивающихся в определённом гео­политическом масштабе (глобаль­ном, региональном, локальном) и ха­рактеризующихся использованием необходимого спектра средств про­тивоборства для достижения тех или иных политических целей. В результате использования этих средств происходит трансформация (преобразование), деформация (по­ражение) или деструкция (разру­шение) СОЧ. Достижение (или не­достижение) поставленных поли­тических целей свидетельствует о разрешении социальных противо­речий, окончании фазы и переходе социума на иной общественно-исто­рический уровень. Схематично раз­витие этого процесса можно пред­ставить в виде вектора (рис. 3) [12].
 
Точкой отсчёта политического процесса является нулевая фаза (мирное сотрудничество) - наиболее благоприятная фаза развития обще­ства, во время которой социальные противоречия разрешаются исклю­чительно невоенными средствами, при этом осуществляется позитив­ное изменение СОЧ. Важно подчерк­нуть, что действие политических и других невоенных средств на ста­дии мирного сотрудничества исклю­чает насилие и поэтому должно обя­зательно согласовываться со следу­ющими мирными принципами их применения [13, с. 164]:
 
-   невоенные средства должны применяться законно, т. е. в полном соответствии с нормами внутриго­сударственного и международного права при приоритете последнего;
 
-    использование невоенных средств должно осуществляться до­бровольно и на взаимовыгодной основе;
 
-  применение невоенных средств не должно нести угрозу безопасно­сти и наносить ущерб другим участ­никам политического процесса.
 
Эти принципы взаимоувязаны и должны соблюдаться в пакете (исключение составляют асоциаль­ные средства, т. е. такие средства, как организованная преступность, международный терроризм, контра­банда оружия, торговля наркотика­ми и т. п. Возможность их использо­вания в рамках нулевой фазы оп­ределяется в основном масштабом применения этих средств). Только в этом случае речь может идти о мирном достижении поставлен­ных политических целей, наиболее общими из которых, по-видимому, следует признать перераспределе­ние зон геополитического влияния и ресурсов (или права их контроли­ровать). Таким путём происходит ненасильственная трансформация социума, других компонентов СОЧ и мирное протекание политического процесса в рамках конкретного исторического периода.
 
 
Рис. 3. Вектор противодействия невоенных средств в процессе противо­борства [13, 14]
 
Однако не все политические цели могут быть достигнуты при помощи «мягких» невоенных средств. Насту­пает момент, когда для достижения цели необходимо продолжить поли­тику иными средствами.
 
Своеобразно, но весьма точно описал начало этого процесса Мао Цзэдун: «Когда политика, достигнув определённой стадии развития, больше не в состоянии развиваться по-прежнему, возникает война - для того, чтобы смести препятствия на пути политики» [15].
 
По этой причине происходит пере­растание периода мирного сотруд­ничества в качественно новое состо­яние - невооружённое противоборст­во, свидетельствующее о наступлении первой (низшей) фазы войны[**]. Имен­но в это время начинается «продол­жение политики иными средства­ми». Действительно, важнейшей ха­рактеристикой этой фазы является применение жёстких невоенных средств, при котором «пакет мирных принципов» категорически не соб­людается. Таким образом, появле­ние новых политических задач, средств и способов их достижения неизбежно ведёт к радикальным из­менениям в средствах и способах противоборства.
 
Но не только в военно-техниче­ской и других областях, но и право­вом обеспечении их использования. Повышение эффективности страте­гического сдерживания и безопас­ности потребует принципиально но­вого правового и нормативного обес­печения, которое из документов, имеющих рекомендательный и кон­цептуальный характер (прежде все­го таких, как Стратегия националь­ной безопасности и Военная доктри­на, а также Концепция внешней политики России), должно перейти в качестве обязательных к исполне­нию директив и федеральных зако­нов. И начинать следует именно со Стратегии национальной безопас­ности России, которая должна стать:
 
-  во-первых, действительно обще­национальной, а не только государ­ственной, ориентирующейся на ис­полнительную власть. Для этого она должна быть вынесена на широкое обсуждение, в ходе которого должна быть внесена ясность в цели разви­тия, основные приоритеты и средст­ва, а также методы их достижения. Кулуарность Стратегии обесце­нивает её в качестве политико- идеологического документа;
 
-   во-вторых, Стратегия должна быть принята на уровне федераль­ного закона, а не указа, который имеет механизмы принуждения за её невыполнение. Соответственно, другие нормативные акты, которые относятся к безопасности в широ­ком смысле (в том числе социально- экономическому, научно-технологи­ческому и культурному развитию), должны быть прямым следствием Стратегии;
 
-   в-третьих, Стратегия должна предусматривать авторитетные ме­ханизмы и инструменты её реализа­ции, прежде всего соответствую­щие органы управления, в пользу которых будет перераспределена государственная власть.
 
Только после проведения этих ме­роприятий можно будет переходить к нормативно-правовому оформле­нию взаимоотношений между субъ­ектами, которые должны будут участвовать в разработке и реализа­ции политики безопасности, вклю­чая стратегическое сдерживание. В настоящее время эта область ре­гулируется Конституцией и поло­жениями Стратегии национальной безопасности России, утверждённой 31 декабря 2015 г. президентом.
 
При этом исключительно важное значение имеет сама подготовка Стратегии национальной безопасно­сти и других документов страте­гического планирования, которая в настоящее время основывается только на ресурсах некоторых мини­стерств и скромных ресурсах ап­парата Совета безопасности, хотя в последней редакции Стратегии и говорится о «привлечении других ресурсов» [1].
 
Подготовка Стратегии и вытека­ющих из неё документов, как и дру­гих документов стратегического планирования, должна вестись:
 
-   с участием всех государствен­ных, общественных и деловых ор­ганизаций, ведомств и отдельных граждан;
 
-  при широком обсуждении и экс­пертизе со стороны профессиональ­ного сообщества и самой широкой общественности;
 
-   этот «мозговой штурм» должен закончиться процедурой согласова­ния на уровне экспертов, представ­ляющих основные органы, отвечаю­щие за политику безопасности;
 
-   финальный документ должен утверждаться Федеральным Собра­нием по представлению президента России.
 
Изначально важно, чтобы свои предложения в концепцию новой по­литики безопасности представили основные участники, которым пред­стоит её реализовать, из числа не­посредственных исполнителей. При­чём их круг должен быть существен­но расширен до включения в него по вертикали не только началь­ников, но и специалистов по кон­кретным и частным направлениям (например, для МИД до уровня на­чальников отделов и заместите­лей руководителей департаментов), а по горизонтали - до отдельных гражданских министерств, ве­домств, университетов, НИИ и об­щественных организаций.
 
В частности, требуется организа­ция масштабных исследований в об­ласти безопасности по самым раз­ным направлениям, включая разме­щение заказов на исполнение НИР на конкурсной основе.
 
 
 
Библиография • References
 
Андреев В. Г. Оружие и война: новые тенденции развития // Вестник АВН. 2005. № 1.
 
[Andreev V. G. Oruzhie i vojna: novye tendencii razvitija // Vestnik AVN. 2005. № 1]
 
Волошко В. С., Лутовинов В. И. Военная политика и военная безопасность Российской Федерации в условиях глобализации. М.: ГШ ВС РФ, 2007.
 
[Voloshko V. S., Lutovinov V. I. Voennaja politika i voennaja bezopasnost' Rossijskoj Federacii v uslovijah globalizacii. M.: GSh VS RF, 2007]
 
Галенович Ю. М. Глобальная стратегия Китая. М.: Русская панорама, 2016. - 1175 с.
 
[Galenovich Ju. M. Global'naja strategija Kitaja. M.: «Russkaja panorama», 2016. - 1175 s.]
 
Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными циви­лизациями в Евразии: монография / А. И. Подберёзкин [и др.]. М.: МГИМО- Университет, 2017. - 123 с.
 
[Dolgosrochnoe prognozirovanie razvitija otnoshenij mezhdu lokal'nymi civilizacijami v Evrazii: monografija / A. I. Podberjozkin [i dr.]. M.: MGIMO-Universitet, 2017. - 123 s.]
 
Маккью М. Доктрина Герасимова // https://inosmi.ru/politic/20170907/ 240217819.html
 
[Makk'ju M. Doktrina Gerasimova // https://inosmi.ru/politic/20170907/240217819. html]
 
Мао Цзэдун.. Избранные произведения. М.: Изд-во иностранной литературы, 1952. Т. 1. - 534 с.
 
[Mao Czjedun. Izbrannye proizvedenija. M.: Izd-vo inostrannoj literatury, 1952. T. 1. - 534 s.]
 
Подберёзкин А. И. Военные угрозы России. М.: МГИМО-Университет, 2014.
 
[PodberjozkinA. I. Voennye ugrozy Rossii. M.: MGIMO-Universitet, 2014]
 
Подберёзкин А. И. От «стратегии противоборства» к «стратегии управления» // Вестник МГИМО(У). 2017. № 4. С. 7-20.
 
[Podberjozkin A. I. Ot «strategii protivoborstva» k «strategii upravlenija» // Vestnik MGIMO(U). 2017. № 4. S. 7-20]
 
Подберёзкин А. И. Современная военная политика России. В 2 томах. М.: МГИМО- Университет, 2017. Т. 2. - 988 с.
 
[PodberjozkinA. I. Sovremennaja voennaja politika Rossii. V 2 tomah. M.: MGIMO- Universitet, 2017. T. 2. - 988 s.]
 
Подберёзкин А. И. Стратегия национальной безопасности России в XXI веке. М.: МГИМО-Университет, 2016. - 338 с.
 
[PodberjozkinA. I. Strategija nacional'nqj bezopasnosti Rossii v HHI veke. M.: MGIMO-Universitet, 2016. - 338 s.] 
 
Подберёзкин А. И., Жуков А. В. Факторы безопасности для российской нации, го­сударства и общества: угрозы силового использования социальных сетей // Обозреватель-Observer. 2017. № 9. С. 23-40. 
 
[PodberjozkinA. I., ZhukovA. V. Faktory bezopasnosti dlja rossijskoj nacii, gosudarstva i obshhestva: ugrozy silovogo ispol'zovanija social'nyh setej // Obozrevatel'- Observer. 2017. № 9. S. 23-40]
 
Публичная дипломатия: Теория и практика / под ред. М. М. Лебедевой. М.: Аспект Пресс, 2017. - 272 с. 
 
[Publichnaja diplomatija: Teorija i praktika / pod red. M. M. Lebedevoj. M.: Aspekt Press, 2017. - 272 s.] 
 
Указ Президента РФ от 31 декабря 2015 г. № 683 «О Стратегии национальной безопасности Российской федерации» // URL: http://www.consultant.ru/ document/cons_doc_LAW_191669/ 
 
[Ukaz Prezidenta RF ot 31 dekabrja 2015 g. № 683 «O Strategii nacional'noj bezopasnosti Rossijskoj federacii» // URL: http://www.consultant.ru/document/ cons_doc_LAW_191669/] 
 
Шевцов Л. ВПК. 2017. № 35. 13 сентября. [Shevcov L.. VPK. 2017. № 35. 13 sentjabrja]
 
Summary of the 2018 National Defense Strategy of The United States of America. Wash., January 18.
 
The Power to Coerce. RAND, Cal., 2016.
 
 
Статья поступила в редакцию 9 марта 2018 г.
 
 
Ключевые слова: стратегическое сдерживание, силовое принуждение, военные потенциалы, конфликты, локальная человеческая цивилизация, НАТО, ВВСТ, стратегическое наступление, стратегическая оборона.
 
Подберёзкин Алексей Иванович - доктор исторических наук, профессор кафедры все­мирной и отечественной истории, директор Центра Военно-политических исследований МГИМО(У) МИД России, академик Академии Военных наук России. E-mail: podberezkin@ gmail.com
 
 
___________________________________________
 
[*] Цит. по: Шевиов Л. ВПК. 2017. № 35. 13 сентября.
 
[1] Указ Президента РФ от 31 декабря 2015 г. № 683 «О Стратегии национальной безопасно­сти Российской федерации» // URL: http://www.consultant.ru/document/cons_doc_LAW_191669/
 
[2]  Подберёзкин А. И. Современная военная политика России. В 2 томах. М.: МГИМО- Университет, 2017. Т. 2.
 
[3] Подберёзкин А. И. Стратегия национальной безопасности России в XXI веке. М.: МГИМО- Университет, 2016.
 
[4] Публичная дипломатия: Теория и практика / под ред. М. М. Лебедевой. М.: Аспект Пресс, 2017. С. 36-37.
 
[5] Summary of the 2018 National Defense Strategy of The United States of America. Wash., January 18.
[6] Подберёзкин А. И. Военные угрозы России. М.: МГИМО-Университет, 2014.
 
[7]  Подберёзкин А. И. От «стратегии противоборства» к «стратегии управления» // Вестник МГИМО(У). 2017. № 4. С. 211-213.
 
[8]  Долгосрочное прогнозирование развития отношений между локальными цивилизациями в Евразии: монография / А. И. Подберёзкин [и др.]. М.: МГИМО-Университет, 2017.
 
[9]  Подберёзкин А. И., Жуков А. В. Факторы безопасности для российской нации, государства и общества: угрозы силового использования социальных сетей // Обозреватель-Observer. 2017. № 9. С. 24-25.
 
[10] The Power to Coerce. RAND, Cal., 2016.
 
[11] Маккью М. Доктрина Герасимова // URL: https://inosmi.ru/politic/20170907/ 240217819.html
 
[12] Волошко В. С., Лутовинов В. И. Военная политика и военная безопасность Российской Федерации в условиях глобализации. М.: ГШ ВС РФ, 2007.
 
[13] Андреев В. Г. Оружие и война: новые тенденции развития // Вестник АВН. 2005. № 1.
 
[14] Галенович Ю. М. Глобальная стратегия Китая. М.: Русская панорама, 2016. С. 163.
 
[15] Мао Цзэдун.. Избранные произведения. М.: Изд-во иностранной литературы, 1952. Т. 1. С. 264.
 
[**] Общепринятая точка зрения состоит в том, что всякая борьба (экономическая, информа­ционная и др.) означает войну, не соответствует базовым положениям военной науки. Согласно Закону об обороне (ст. 18), война начинается с началом военных действий и заканчивается с их прекращением.


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.