Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: Стратегический прогноз развития отношений между локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ) в Евразии: аналитический доклад

Версия для печати
Рубрика: 
Центр Военно-политических исследований МГИМО-Концерна ВКО «Алмаз-Антей»
 
Подберёзкин А.И., д.и.н., профессор
 
 
 
                         СОДЕРЖАНИЕ
 
Понятийный аппарат исследования
 
Аббревиатуры
 
ГЛАВА 1.  Особенности долгосрочного прогноза развития современной международной обстановки в Евразии
 
1.1. Конкретный прогноз развития сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ»  в Евразии
 
    1.1.а). Конкретный количественный прогноз   отношений между ЛЧЦ в ХХ! веке
 
    1.1.б). Соотношение сил между Россией и западной ЛЧЦ в реализации стратегии стратегического сдерживания и политики
                «новой публичной дипломатии» в Евразии
 
1.2. Логико-теоретическая модель развития наиболее вероятного долгосрочного сценария МО и его вариантов в Евразии
 
    1.2.а). Значение относительно постоянных факторов и тенденций для долгосрочного прогноза МО и ВПО
 
    1.2.б). Основы логико-теоретического стратегического прогноза развития новых парадигм МО в XXI веке
 
    1.2.в). Социально-политическое конструирование новых парадигм
 
    1.2.г). Новые парадигмы в развитии основных факторов и тенденций в долгосрочном прогнозе развития сценария МО
 
 
 
ГЛАВА 1. Особенности долгосрочного прогноза развития
современной международной обстановки в Евразии
 
Для анализа и долгосрочного прогноза развития международной обстановки (МО) в мире ключевое значение имеет периодически происходящая смена парадигм, т.е. те качественные изменения в состоянии и развитии наиболее важных областей , тенденций и субъектов,  которые качественно, резко меняют общую обстановку в мире и в регионе[1]. В полной мере это относится к современной ситуации в Евразии и прогнозу её развития на будущее, которая является важнейшей, но производной от мировой, частью стратегического прогноза. Тенденции, вытекающие из экстраполяции развития МО и ВПО, являются частью общего анализа и прогноза. Но в переходные периоды развития человечеств (а именно на этом этапе мы сегодня находимся) эта экстраполяция может вводить в заблуждение. Никто в СССР и в мире не предполагал в 80-е годы прошлого века, например, что ОВД и СССР через несколько лет перестанут существовать. Еще осенью 2013 года также в России не предполагали, что через несколько месяцев на Украине произойдет переворот, а МО и ВПО в целом резко изменятся к худшему.[2]
 
Не только будущая Стратегия национальной безопасности России, её Концепция внешней политики и Военная доктрина после 2025–2030 годов, но и Стратегии социально-экономического развития, Бюджетные стратегии и отраслевые и региональные стратегии должны основываться на точном предположении и прогнозе качественно новых реалиях будущих сценариев и их вариантов развития, основанных на принципиально новых парадигмах[3]. Такой же прогноз обязателен для стратегического планирования в стране, который становится обязательным после принятия соответствующего ФЗ в 2014 году. Очевидно, что мир через 10 лет не будет таким же как сегодня, но – что менее очевидно – насколько принципиально он будет отличаться от нынешнего?
 
Как ни странно, но эти изменения в обществе и экономике измеряются не годами, а событиями, в особенности, если такие события ведут к качественным изменениям и смене парадигм. Так, изменения, произошедшие в СССР с 1970 по 1980 год, получившие название «эпохи застоя» (хотя именно в эти годы произошло немало позитивных событий в истории и экономике страны), невозможно сравнить с изменениями 1985–1995 годов, когда произошла смена практически всех парадигм: политических, экономических, социальных и, конечно же, парадигм безопасности.
 
Еще более близкий, наглядный и конкретный пример существует в военной политике России, где за 15 лет (с 1990 по 2005 год),  в войска перестала вообще поступать новая техника, а вооруженные силы стремительно деградировали, и альтернативный пример - период с 2008 года по наше время,- когда завершается программа ГПВ-2020, а Вооруженные Силы РФ качественно изменились, что продемонстрировали два конфликта – в Северной Осетии 2008 года и в Сирии 2015-2016 годов.[4]
 
Таким образом значительные изменения в жизни, экономике и политике страны, а тем более МО и ВПО, которые формируют тысячи факторов и тенденций (превращая их поэтому де-факто в самые динамичные политические субъекты и явления), измеряются прежде всего событиями, сменой парадигм, а не временными периодами (годами). Поэтому исключительное внимание должно быть уделено именно таким  качественным изменениям в развитии ключевых факторов, субъектов и тенденций, формирующих МО и ВПО, а именно:
 
– качественным переменам в развитии субъектов МО (государств, союзов и коалиций, наций и, главное, ЛЧЦ), которые могут происходить в относительно короткие временные промежутки, Так, например, выход Великобритании из ЕС, усиление позиций национальных элит в Австрии, Венгрии, Молдавии, Германии и других странах Европы, как и победа Д.Трампа на выборах президента США, свидетельствуют о корректировке глобального и регионального векторов в развитии западной ЛЧЦ в направлении большей ориентации на национальные интересы и ценности;
 
– развитию акторов (религиозных организаций, партий, политических и общественных организаций, сетевых сообществ и пр.), формирующих МО. В этой области наблюдаются самые радикальные изменения в смене парадигм, которые видны на примере роста влияния экстремистских и террористических организаций (за которыми стоят спецслужбы государств), стремительного усиления влияния социальных сетей и интернет-сообществ (которым даже предъявляют обвинения в организации революций и противодействию проведению выборов);
 
– скачкообразному развитию национального человеческого капитала (НЧК) и его институтов, которое в решающей степени определяет в настоящее время темпы и качество развития общества и экономики, государственной и военной мощи. Очевидно, например, что такой рост в КНР и Индии, вызванный тем, что высшее образование там уже получили более 300 млн. чел., вскоре неизбежно приведет к качественным изменениям как в экономике, так и социальной структуре этих стран и ЛЧЦ;
 
– переменам в развитии глобальных, региональных и локальных тенденций, имеющих качественно новое значение для ЛЧЦ и государств.
 
Все эти изменения в качественном развитии МО неизбежно потребуют перемен в политике и стратегии России, которая сегодня сформулирована в таких базовых документах как Стратегия национальной безопасности, Концепция внешней политики, Военная доктрина и др. В них, в частности, определены основные приоритеты, которые подробно описаны в том числе и в «майском» (2012 г.) Указе Президента России, где они изложены и перечислены достаточно подробно.[5]
 
Важно при этом подчеркнуть, что стратегический прогноз развития МО – это не прогноз «суммы» стратегических прогнозов развития разных групп факторов и тенденций, а прогноз развития  всех этих факторов и тенденций во взаимосвязи, противодействии и взаимовлиянии. Иногда противоречивом и, как правило, непоследовательном, прерывистым. Даже порой взаимоисключающим. Тем не менее автор считает, что всегда должна присутствовать рабочая концепция, некая гипотеза, которая является «общей рамкой» для обоснованных логических построений и встраивания в неё отдельных фактов. В противном случае огромное количество динамических факторов и тенденций создают впечатление полного хаоса, фактически лишая способности реального политического анализа и прогноза. Это ведет неизбежно к ситуации, которая часто наблюдается в экспертных и журналистских кругах, – каждый эксперт «выхватывает» те факторы и тенденции, которые ему кажутся решающими, не обращая внимание на другие. Либо – что ещё хуже, но, к сожалению, является современной российской нормой , - когда эксперты подстраиваются под политическую конъюнктуру. Именно это мы часто наблюдаем с большинством наших экспертов (можно было бы даже сказать «абсолютным большинством»), которые умело «вписывались» в политику Л.Брежнева, Ю.Андропова, М.Горбачева, Б.Ельцина и А.Козырева, Е.Примакова, а теперь активно пропагандируют политику В.Путина. При этом их личная карьера и материальное благополучие является лучшим доказательством такой антинаучной, конъюнктурной политики.
 
В свою очередь это ведет к тому, что из 4 основных групп факторов и тенденций, насчитывающих тысячи и десятки тысяч факторов, учитываются почему-то несколько. Как правило, те, которые совпадают с политической конъюнктурой. И на них строятся все рассуждения и прогнозы. Примеров можно привести множество. Так, на протяжении почти 20 лет наши эксперты активно доказывали, что «распад СССР – естественный процесс распад империй», а «европейская интеграция – абсолютное благо», как благо быть на любых условиях интегрированным в «мировую цивилизацию» (т.е. быть ассимилированными западной ЛЧЦ). Сегодня те же эксперты говорят о «смене элит» на Западе, «переоценке ценностей», «необходимости защиты национальных интересов и ценностей» и т.п., в очередной раз «подгоняя» свой анализ и прогноз под политическую моду. Очевидно, что на подобной «науке» практических концепций, которые реально необходимы России, не построишь, а для стратегического планирования их ценность отсутствует.
 
Вот почему принципиальна важна такая практически обоснованная гипотеза или концепция, которая не ориентирована на политическую моду, и вокруг которой  строятся размышления и выстраиваются остальные факторы. Важно, конечно, не попасть в заложники той или иной ложной концепции или гипотезы, когда её логика откровенно противоречит логике происходящих событий и начинает диктовать заранее искомые результаты.
 
В самом общем виде такая концепция и её логика развития наиболее вероятных сценариев и их вариантов развития  МО до и после 2025 года мне представляется следующей. В ней обозначен один из двух наиболее вероятных сценариев развития МО в период до 2025 года и после, который может быть реализован в одном из трех  быстро меняющихся (как, например,  в 2014 году) вариантах: «оптимистическом» («Вариант №3»), «реалистическом» («Вариант№2») и «пессимистическом» («Вариант №1»).
 
Особо следует подчеркнуть, что этот базовый сценарий рассматривается в качестве такового при сохранении в среднесрочной перспективе существующих политических, экономических и иных парадигм, хотя уже видно и заметно нарождение новых, чье влияние пока что еще не стало решающим в мире и в Евразии. Так, быстрый экономический рост КНР – общее место для всех прогнозов,- однако не менее впечатляющие темпы роста ВВП и человеческого капитала, военной мощи и др. факторов у Индии, которая может стать либо мощным и сопоставимым с КНР самостоятельным центром силы в Евразии, либо усилить мощь западного центра силы.[6]
 
 
Таким образом, учитывая сегодняшние реалии,  до 2025 года и несколько позже  прогнозируется развитие МО по трем достаточно пессимистическим вариантам одного и того же военно-силового сценария, исключающего сколько-нибудь мирные договоренности и реальные компромиссы, а тем более сотрудничество между ЛЧЦ. Единственный наиболее вероятный «Вариант № 3», соответствующий в общих чертах современному сценарию развития МО ( но более «жесткий» с точки зрения применения военных инструментов), может рассматриваться по аналогии с сегодняшним днем уже в качестве «оптимистического» варианта.
 
К сожалению, теоретически возможные сценарии «перезагрузки», «разрядки» и даже «сотрудничества» между ЛЧЦ не выглядят вероятными в этот период[7]. Это отнюдь не исключает повторения в определенной форме варианта стабилизации отношений на какое-то время по аналогии с периодом начала 1970-х годов, когда Р.Никсон и Л.Брежнев отошли на шаг от сползания к прямой военной конфронтации в Индокитае и несколько ограничили количественно темпы развития СЯС сторон. Надо понимать, что возможное повторение этого «зигзага» в стратегии США Д.Трампом будет всего лишь сменой акцентов в силовых средствах и способах политики. Опять же по аналогии с 1970-ми годами, когда подписание Хельсинского Заключительного акта развязало руки невоенным средствам и способам влияния на социалистические страны, без чего не было бы «бархатных» революций и переворота в СССР.
 
Долгосрочное прогнозирование на период более 10 лет практически исключает использование возможности только метода простой экстраполяции в силу целого ряда причин, главной из которой является неизбежное объективное появление в эти сроки новых парадигм в политике, экономике, науке и технологиях и конечно же в военной и, особенно, социальной областях. И в этом главная трудность долгосрочного прогноза. Так, только в последние 10–15 лет в мировой политике и в Евразии уже стали фактом такие влиятельные парадигмы, которые наверняка изменят будущую МО и ВПО (но пока не известно точно насколько радикально и как именно), как:
 
– социальные революции с использованием новейших информационно-коммуникационных технологий, социальных сетей, веб 2.0, веб 3.0 и т.д. технологий и т.п. За последние 15–20 лет появились и распространились не только интернет и социальные сети, но и связь, базы данных, в тысячи раз увеличилась скорость обработки информации;[8]
 
- тенденции, в результате которых в ближайшие 10 лет в гуманитарной и социальной области произойдут еще более радикальные изменении, связанные с формированием новой «когнитивной среды» обитании человечества и развитием человеческого капитала и его институтов;[9]
 
– процесс превращения воздушно-космического пространства в единый глобальный ТВД, от которого зависит прежде всего успех любых военных действий;[10]
 
– трансформация СМИ в средства массовой дезинформации и инструмент манипулирования в публичной политике;[11]
 
– превращение правящих элит в главные цели политики внешнего и военного воздействия;[12]
 
– появление таких новых международных акторов и  квази-государств;[13]
 
– превращение международного терроризма и экстремизма в решающие инструменты внешней политики ряда ведущих государств;[14]
 
– стремительное и часто насильственное изменение систем ценностей целого ряда ЛЧЦ и т.д.[15]
 
Эти и другие качественные изменения в развитии всей человеческой цивилизации и, как следствие, в МО и ВПО в Евразии, уже не позволяют прибегать к экстраполяции как основному методу прогноза на долгосрочную перспективу более 10–15 лет, вынуждая пытаться заниматься анализом и прогнозом развития и проявления новых парадигм, которые и будут являться главной основой для будущих сценариев и их вариантов развития МО. Экстраполяции и количественные методы анализа и прогноза становятся дополнительными, хотя и крайне важными, средствами.
 
 
1.1. Конкретный прогноз развития сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ»  в Евразии
 
Главное замечание для авторов появившихся в России в последнее время многочисленных долгосрочных прогнозов заключается в том, что для практических целей политики (например, ГПВ-2030) нужен конкретный долгосрочный прогноз, а не взаимоисключающие рассуждения и очень «вероятные» оценки: выстраивать военное планирование без  конкретного прогноза невозможно. Но этот же вывод справедлив и для планирования внешней политики, и экономики и др. областей, где  де-факто уже происходит долгосрочное планирование (грузопотоков, внешней торговли, строительства крупных объектов и т.д.).[16]
 
Именно такой достаточно конкретный долгосрочный прогноз в отношении взаимодействия ЛЧЦ в Евразии требуется для обоснования Стратегии национальной безопасности России, Военной доктрины, Концепции внешней политики и Концепции социально-экономического развития Российской Федерации, а также других нормативных документов долгосрочного планирования (Доктрины информационной безопасности, Концепции воздушно-космической обороны и т.д.).
 
В этой связи возникает неизбежный вопрос: нужно ли иметь конкретный и ясный прогноз, рискуя неизбежно, что новые факторы повлияют на его точность, либо можно ограничиться расплывчатым, невыразительным, по сути – «недопрогнозом», который снимает с исполнителя ответственность? Как правило, соглашаются со вторым вариантом, мотивируя в том числе и тем, что мировая практика не знает точных долгосрочных прогнозов. И таких «прогнозов» в последнее время появилось достаточно, причем их авторы даже не обосновывают ту или иную точку зрения, ограничиваясь простой констатацией своей позиции. Так, в одном из прогнозов авторы из МГИМО пишут, что «…есть ощущение, что точка невозврата Запада со всем остальным миром уже пройдена….Чем больше усилий США и НАТО прилагают для изоляции России, тем более очевидны пределы их влияния».[17] И с этими строками, наверное, можно было бы согласиться, если бы далее авторы ни писали: «Так или иначе, если Россия устоит до 2020 года…., то можно будет с уверенностью сказать, что доминированию Запада пришел конец.[18]
 
У этой авторской позиции есть, как минимум, два слабых, даже критически слабых, звена, которые являются следствием подобной противоречивости и неконкретности (если «точка невозврата» пройдена, то откуда сомнения в том, «устоит ли Россия?»), очень характерных для международных прогнозов.
 
Во-первых, без определенного, даже однозначного и достаточно конкретного и непротиворечивого долгосрочного прогноза вообще нет целеполагания и стратегии, а также ответственности за состояние и развитие того или иного объекта. Общие рассуждения полезны до тех пор, пока не наступает момент принятия решений, когда прогноз лежит в основе обоснования таких решений.
 
Во-вторых, без прогноза нет долгосрочного планирования, что делает невозможным сколько-нибудь эффективное управление крупными объектами. Особенно такими, каким является государство. Управление, предполагающее, прежде всего, распределение (и перераспределение) национальных ресурсов. Га своей пресс-конференции 23 декабря В.В.Путин сообщил о важной тенденции снижения доли военных расходов в бюджете страны в 2016-2019 годы с почти 4% до менее 3%, что может означать, в том числе и, его оценку внешней военной угрозы. И, наоборот, Д.Трамп планирует существенно увеличить расхода МО США в 2017-2019 годах, хотя они и без того в предыдущее десятилетие (за исключением самых последних лет) выросли на 100% - 350 до 650 млрд. долл.
 
Оценка внешних угроз и прогноз развития МО означает и выбор средств и способов противоборства, которые постоянно развиваются и дифференцируются. Так, известно, что нарастание цивилизационного противостояния в последние годы вылилось в открытую информационную, сетевую и кибервойну, когда необходимы совершенно конкретные ресурсы и способы её эффективного ведения. В США, например, еще в мае 2016 года был создан специальный межведомственный центр в систем Государственного департамента (но финансируемого из бюджета МО США в объеме 80 млн.долл., а в целом – 3,4 млрд. долл.) для мониторинга, продвижения нужного контента и отслеживания вредной информации.[19]
 
Эти аргументы позволяют говорить о том, что риск разработки и предложения конкретного долгосрочного прогноза не просто оправдан, но и обязателен, неизбежен для тех, кто принимает политические и другие ответственные решения. В любом случае, даже при отсутствии такого официального или иного прогноза, те, кто занимается долгосрочным планированием, будут исходить из какого-то прогноза. Нередко, как показывает история, субъективного и ошибочного. Это вывод является основным, в том числе и применительно к стратегическому прогнозу развития отношений между ЛЧЦ в Евразии.
      
 
    1.1.а). Конкретный количественный  прогноз отношений между ЛЧЦ в ХХI веке в Евразии
 
Сильной Россию делают не только военные факторы,
но и её история, география, само общество[20]
 
                 В.В.Путин
 
 
В Евразии в настоящее время и в будущем концентрируются основные противоречия между ЛЧЦ и странами как на уровне существующих систем ценностей, так и геополитических интересов. При этом основные ЛЧЦ мира – западная, китайская, индийская, исламская и российская – не только территориально расположены в Евразии, но и прямо соприкасаются и пересекаются. При этом в самом выгодном положении находятся США, которые формируют политику западной ЛЧЦ. С одной стороны, они относительно безопасны потому, что непосредственно не граничат в Евразии с другими ЛЧЦ, а с другой, они контролируют своей военно-морской мощью два окружающих Евразию океана – Тихий и Атлантический. Это – объективны и базовые условия, формирующие МО в Евразии.
 
К другим можно отнести:
 
- абсолютное экономическое, технологическое и военное превосходство над всеми ЛЧЦ в отдельности и даже взятыми вместе западной ЛЧЦ;
 
- существование широкой военно-политической и финансово-экономической коалиции западной ЛЧЦ, которой другие ЛЧЦ не могут противопоставить аналогичной мощи;
 
- культурно-идеологическое и политическое единство западной ЛЧЦ, обеспечивающее когнитивно-информационное превосходство.
 
Эти и многие другие относительно постоянные и переменные  факторы[21]позволяют сделать вполне однозначный вывод относительно наиболее вероятного сценария развития МО в Евразии и его конкретных вариантов. Таким сценарием станет развитие «Военно-силового противоборства западной ЛЧЦ» с другими ЛЧЦ в Евразии в одном из трех возможных вариантов – военном, военно-силовом или силовом. Этот вывод требует определенных комментариев.
 
К сожалению, как уже говорилось, как правило, в современной России, в стратегических прогнозах избегают выделение какого-то одного,  наиболее вероятного,  сценария развития МО, а тем более его конкретного варианта – включая варианта развития обстановки в Евразии. По вполне понятным причинам, но, прежде всего, потому, что если всех возможных сценариев развития МО может быть несколько десятков, даже сотен, вероятных – несколько, а конкретный вариант того или иного сценария МО будет всё-таки только один. И необходимо, прежде всего, воля и решение об обоснованном выборе этого сценария и его вариантов потому, что для практических нужд требуется именно этот конкретный сценарий. И именно его конкретные варианты.
 
В реальности, в итоге реализуется в конечном счете только один – единственный сценарий. Иногда в нескольких близких друг другу вариантах. И именно его-то и надо определить, угадать, спрогнозировать или… запланировать. Так, в 2016 году западная ЛЧЦ реализовывала в отношении России единственный сценарий военно-силового противоборства, который теоретически существовал в двух вариантах – «реалистическом» (практическом) и «пессимистическом» (как эскалация угрозы). Маневрирование между ними происходило в очень узких этого рамках единственного сценария, не допуская выхода за его границы. Соответственно развитие МО в 2016 году происходила именно по этому сценарию и (если вы адекватны), то  и ваши действия соответствовали этому сценарию в  максимальной степени, а не являлись ни излишне оптимистичны, ни пессимистичны.[22]
 
Интересно, что во второй половине 80-х годов мы наблюдали другую картину, когда М, Горбачев и его окружение демонстрировали ничем вообще (кроме личных ощущений и амбиций) не обоснованный «романтизм» по отношению к Западу, предполагая, что там с таким же «оптимизмом» смотрят на развитие отношений.
 
Любое из политических действий, выходивших за рамки существующего сценария, предполагало под собой колоссальное материальное эмпирическое и теоретическое обеспечение, которое, «вдруг» оказывалось бесполезным или сомнительным, в случае самых «неожиданных» и субъективных решений. Такие субъективные (неожиданные и неоправданные решения) принимались, например, М, Горбачевым и Э. Шеварднадзе во второй половине 80-х годов XX века по поводу вывода войск СССР из Европы или ограничения вооружений. Так, трактовка Индии как стратегического союзника России многие годы означала, как минимум, что она не будет таковым ни по отношению к Китаю, ни к США. Что, как оказалось, недавно, было неверно[23]. Иначе говоря, «колея» реализуемого варианта того или иного сценария развития МО западной ЛЧЦ в Евразии были не только очень узкой, но и очень жесткой.
 
Попытки научно обосновать долгосрочный прогноз - описать теорию, методологию и логику, а, главное, – методы долгосрочного прогнозирования международной обстановки (МО) и военно-политической обстановки (ВПО) предпринимались не раз, но без видимого успеха, который может заключаться только в конкретном и достаточно точно подтвержденном результате такого прогноза. Но как раз практически подтвержденных результатов долгосрочных прогнозов было крайне мало, что, на мой взгляд, отнюдь не означает бесполезность этих усилий. Как справедливо замечает академик РАН А. Кокошин, «… сбывшиеся прогнозы – это большая редкость в общественно-научных исследованиях»[24]. К ним относятся, например, прогнозы характера Первой мировой войны Ф. Энгельса и крупного военного российского теоретика А.А. Свечина.
 
Конкретность результата в долгосрочном прогнозе может быть оценена как вероятность появления или продолжения того или иного сценария развития МО, ВПО или СО, а еще лучше – вариантов развития этих сценариев. Особенно в отдельных регионах планеты, на отдельных ТВД или в конкретных военно-стратегических условиях. Поэтому требуется сразу же оговориться, что если, например, для прогноза развития того или иного сценария МО вероятность будет одна, то для вытекающего из этого прогноза развития сценария ВПО – уже ниже. И практически невозможно, на мой взгляд, спрогнозировать развитие стратегической обстановки (СО), войн и военных конфликтов в силу доминирующего значения в их формировании субъективных факторов. Чему в истории есть множество примеров. Поэтому если прогноз развития МО в Евразии можно оценить с точки зрения вероятности как «наиболее вероятный», то ВПО – как «вероятный», а сценарии СО, войн и конфликтов – только как «возможные».
 
Эти оговорки необходимы прежде чем речь пойдет об особенностях конкретного прогноза развития МО в Евразии, которому значительное внимание  уделялось в том числе автором данной работы и его коллегами по Центру военно-политических исследований[25]. И не только в теоретическом, но и в прикладном, военно-политическом, аспекте развития современного сценария МО[26].
 
В конечном счете, на мой взгляд, следует исходить из следующего:
 
Во-первых, практический, максимально конкретный прогноз не просто необходим, но и обязателен, даже при понимании того, что он может быть ошибочен. Стратегическое планирование вытекает из стратегического прогноза. Если его нет, то и нет стратегического планирования. Есть – это в лучшем случае – набор эмпирических мероприятий (который может быть назван как угодно – «картой», «планом» и т.п.). Именно так и было применительно к внешнеполитическому «прогнозу» и политики периода М.Горбачева–Б.Ельцина в 80-е и 90-е годы ХХ века относительно приоритетов России в отношении «партнеров» из Западной Европы, которого с упоением придерживались многие нынешние эксперты.
 
Издержки, которые принесла такая внешняя политика отношениям с другими странами, прежде всего на востоке,- огромны. Сегодня об этом предпочитают не вспоминать, но процессы евразийской интеграции, отношения с КНР, Индией, Вьетнамом, Кубой и  другими странами Евразии, безусловно, серьезно пострадали. Развивая сегодня политику «многовекторности» в Евразии, Россия должна не только сделать соответствующие выводы, но и компенсировать издержки той политики в отношении этих стран.
 
Иными словами даже не идеальный стратегический прогноз лучше, чем его отсутствие. Хотя бы потому, что у такого прогноза появляется некое обоснование и автор. Должен быть и автор у евразийской политики, которую пока что персонифицировал Н.Назарбаев, что не может быть приемлемым для внешней политики России в Евразии.
 
Во-вторых, есть все основания утверждать, что при определенном внимании, выделении ресурсов и использовании нескольких методов прогноза вероятность стратегического прогноза будет повышаться. Требуется постоянная методологическая и методическая системная работа большего коллектива специалистов, результатом которой будет неизбежно улучшение качества прогноза. Нельзя ограничиваться  информацией временем или методами при подготовке стратегического прогноза.
 
В любом случае говорить об экстраполяции как о единственном методе долгосрочного прогнозирования сценариев развития МО, а тем более их вариантов, не приходится. Можно предположить, например, что перед советским Генеральным Штабом РККА в 1923 году была поставлена задача дать прогноз развития наиболее эффективных ВВСТ и ВС на 20 лет, к 1943 году.  Ответом, скорее всего, был бы следующий: конница, тачанки, бронепоезда, а не танковые и авиационные соединения (именно так, кстати, и думали многие военачальники вплоть до начала Второй мировой войны).
 
Самая большая трудность в анализе и долгосрочном прогнозе развития международной обстановки (МО), на наш взгляд, – это поиск и выбор такой методологии, теории, и конкретных методов, которые могли бы практически обеспечить исследование огромного числа факторов, формирующих конкретную реальную МО и их конкретную реализацию в конкретном месте и в конкретное время, например, в военно-политической (ВПО) или даже в стратегической обстановке (СО). С одной стороны, ясно, что даже в абсолютно конкретной СО реализуются те или иные объективные факторы и тенденции, заложенные изначально в развитии МО и ВПО, а, с другой, – их реализация в конкретных обстоятельствах, множество переменных и появление новых факторов ведут к созданию и развитию совершенно уникальной СО[27].
 
Эта уникальность означает, что ВПО и СО, военные конфликты и войны всегда будут развиваться по абсолютно оригинальным, совершенно неожиданным, но конкретным сценариям, которые невозможно полностью и с точностью спрогнозировать, где решающую роль будут играть новые парадигмы, не существующие пока что вообще или появившиеся только что «в зародыше». Задача стратегического прогноза – увидеть эти новые парадигмы или представить их появление в будущем. Это – объективный закон. Так, никто в России в декабре 2013 года не прогнозировал, например, такое стремительное изменение МО и ВПО в Европе, а тем более того, что в феврале 2014 года уже сложится абсолютно уникальная СО на Украине[28]. Настолько уникальная, что «заморозится» неожиданно в форме военного конфликта более, чем на 20 месяцев.
 
Между тем еще в 2013 году новый начальник Генерального Штаба ВС РФ В. Герасимов уже писал в своей статье в газете «ВПК», что любая война конкретна и не похоже на другую. Эти мысли послужили основанием для того, что на Западе назвали «доктриной В. Герасимова» или «мультивекторной гибридной войной»[29].
 
Именно поэтому нам нужна не только объективная теоретическая, логическая и фактическая основа для стратегического прогноза МО и ВПО, которую мы в общих чертах описали в указанных работах, но и максимально конкретизированная методика, основанная на оригинальной теории. В данной работе мы коротко повторим основные теоретические, методологические и логические основы предлагаемого анализа и прогноза, с тем, чтобы далее, в соответствии с этой методологией анализа и прогноза МО, продолжить дальнейшую конкретную эмпирическую работу.
 
Как показывает опыт, такое конкретное исследование может делаться по разным методикам и привести к различным и даже противоречивым результатам, но эти конкретные эмпирические результаты прогноза в конечном счете позволяют лучше ориентироваться лицам, принимающим решения, в возможных будущих сценариях развития МО. Очевидно одно: в любой стратегии любой нации в XXI веке требуется максимально выверенный стратегический прогноз, отвечающий на самые общие вызовы, которые академики А. Акаев и В. Садовничий сформулировали следующим образом: Линия на исследование самых острых проблем, с которыми человечеству придется столкнуться уже в обозримом будущем, поиск наиболее эффективных путей их преодоления – вот основные ориентиры сегодняшних усилий в области долгосрочного прогнозирования. В этой области предстоит дать ответы на следующие ключевые вопросы:
 
1. Как найти оптимальное равновесие между экономическими и социальными потребностями людей и необходимостью предотвратить экологические и иные издержки научно-технического прогресса?
 
2. Как разрешить нарастающие проблемы в экономической и социальной сфере и устранить факторы, породившие такие самовоспроизводящиеся проблемы, как ужасающее неравенство в доходах, бедность и нищету на глобальном и национальном уровнях?
 
3. Как в международных отношениях научиться предвидеть переход напряженности к геополитическим рискам и конфликтам, а на национальном уровне – предотвращать угрозы внутренней стабильности?
 
Они справедливо полагают, что на рубеже веков четко обозначилась в качестве важнейшей задача обеспечения устойчивого развития в масштабах всего человечества (Медоуз и др. 2008). Достижение этой цели делает в высшей степени актуальной разработку прогнозов, позволяющих формировать долгосрочные цели и стратегию их достижения. На сегодня социально-экономическое прогнозирование ведется в различных временных диапазонах – от краткосрочных (до одного года), среднесрочных (от одного до пяти лет) до долгосрочных (от пяти до 30–50 лет). Если цель краткосрочных моделей – прогнозирование, направленное на конъюнктурную деятельность, а задача среднесрочных моделей заключается в выборе политики развития в ближайшем будущем, то долгосрочные модели предназначены для исследования условий длительного экономического роста[30].
 
Не умаляя значения краткосрочных и среднесрочных прогнозов, отметим, что предметом настоящей работы является долгосрочное прогнозирование. Соответствующие модели являются прежде всего моделями теории роста в том смысле, что они представляют собой инструмент для исследования будущего состояния общества в зависимости от стратегии его развития[31].
 
В настоящее время в России наработан некий капитал в методологии и методах стратегического прогнозирования, который может стать фундаментом для работ по долгосрочному прогнозированию. Их обзор можно взять у ведущего эксперта Д. Дегтерева. Он считает, например, что «В последние годы был издан ряд монографий и учебных пособий по моделированию и количественному анализу международных отношений: «Введение в прикладной анализ международных ситуаций» под редакцией Т.А. Шаклеиной [Введение в прикладной анализ международных ситуаций 2014], «Методы политических исследований» К.П. Боришполец [Боришполец 2010], «Политический анализ и прогнозирование» А.С. Ахременко [Ахременко 2006], «Моделирование и анализ политических процессов» Э.Н. Ожиганова [Ожиганов 2009], «Комплексная междисциплинарная методика РУДН ситуационного анализа международных конфликтов» под редакцией Д.А. Дегтерева, В.Г. Джангиряна и В.А. Цвыка [Комплексная междисциплинарная методика РУДН ситуационного анализа международных конфликтов 2014], «Введение в теорию игр для политологов и международников» [Дегтерев 2010].
 
Количественные методы анализа в отечественной международно-политической науке и истории международных отношений связаны и с развитием отечественной клиометрии и квантитативной истории. Становление этих направлений началось еще в советский период. По мнению Д. Дегтерева, большой вклад в их развитие внесли работы академика АН СССР И.Д. Ковальченко [Ковальченко 2003; Количественные методы в гуманитарных науках 1981], Т.И. Славко [Славко 1981], В.З. Дробижева, В.Е. Полетаева[32].
 
Количественные методы анализа становятся все более популярными в силу развития статистики и информатики, что выражается в стремительном росте возможностей собирать, обрабатывать и систематизировать информацию о субъектах МО по множеству критериев и параметров.
 
Так, можно, например, легко сравнить страны по наименьшим и наибольшим расходам на оборону душу населения. Наименьшие душевые расходы на оборону, безусловно, свидетельствуют о том, что государство:
 
- не видит военной опасности своим интересам, либо рассчитывает на внешнюю защиту;
 
- слишком бедное, чтобы тратиться на оборону и т.д.
 
Перечень этих стран – от Малави до Танзании – подтверждает ход этих рассуждений. Причем только Молдова находится в Евразии, а её ничтожные военные расходы объясняются не только кризисом последних лет, но и полным отсутствием внешней угрозы.
 
Совершенно иная история со странами, чьи душевые расходы приближаются или превышают 1000 долл. На человека и которые являются мировыми лидерами по этому показателю. Все они – от Израиля и Норвегии, Австралии и Великобритании до Омана:
 
 - находятся в Евразии;
 
- достаточно богаты;
 
- ощущают угрозу своим интересам.
 
Таким образом можно констатировать, что простой количественный анализ военных расходов на душу населения ведет к выводу о нестабильности ситуации в Евразии и готовности большинства этих стран тратить огромные средства на обеспечение своей безопасности. Причем это относится к странам, которые расположены в самых разных регионах этого континента – от Ближнего Востока до Юго-Восточной Азии,- и принадлежащих ко ведущим ЛЧЦ: западной, исламской, российской. Китайская и индийская ЛЧЦ, увеличивая постоянно свои военные расходы, между тем, не вошли пока в число лидеров по душевым затратам на оборону, сохраняя самые быстрые темпы прироста ВВП.
 
Это означает, что Китай и Индия с высокой степенью вероятности вскоре «выйдут из тени», а их большие военные бюджеты в абсолютных величинах сегодня  станут через несколько лет вполне сопоставимы и по душевому показателю, который пока что нивелируется из-за их огромного (1500 млн. чел) демографического потенциала.
 
[33]
 
Или уточнить эти показатели с точки зрения расходов на оборону относительно ВВП.
 
[34]
 
И в первом и во втором случае эти сопоставления могут служить некой отправной точкой для стратегического прогноза военных расходов в мире и, как следствие, военной активности тех или иных субъектов МО в будущем.
 
Большое значение количественные оценки имеют для стратегического прогноза социально-экономического развития государств, а также их относительной мощи в той или иной области.
 
Эти примеры были даны исключительно для того, чтобы проиллюстрировать возможности сопоставления мощи ЛЧЦ.
 
   [35]
 
           Подобные количественные сопоставления между ведущими государствами мира и Евразии важны для понимания общего соотношения сил между ЛЧЦ и избранными ими стратегиями, о чем речь пойдет ниже.
 
 
1.1 б). Соотношение сил между Россией и западной ЛЧЦ в реализации стратегий
стратегического сдерживания и политики «новой публичной дипломатии» в Евразии
 
Задача военно-технического прогнозирования становится еще более актуальной,
если принять во внимание, что Совет безопасности России, к примеру, анализирует
угрозы с горизонтом не более 12 лет, т.е. ниша … «военно-политической прикладной
футурологии» остается, по сути дела, вакантной[36]
 
А. Фролов
 
 
Важно подчеркнуть, что противостояние стратегий  российской и западной ЛЧЦ  происходит не только при качественно разном (в несколько раз) соотношении сил, но и в условиях создания принципиально новых средств ведении противоборства и разработки  способов их применения. Прежде всего у западной ЛЧЦ, которая оказывается в этих условиях более гибкой и мобильной. К сожалению, если говорить о стратегии (т.е. способах применения инструментов политики), то российская сторона оказывается более традиционной и консервативной. Так, существующая стратегия «стратегического сдерживания» не просто исключительно оборонительная, но и ограничена традиционными политическими средствами, которые перечислены в последней редакции Стратегии.[37]
 
Между тем Запад активно спешит с разработкой принципиально новых силовых средств и способов их использования, которые объединяются в политику «новой публичной дипломатии» - синтез всех силовых средств и способов принуждения. Так, например, российский эксперт Е. Зиновьева подчеркивает по этому поводу: «Термин цифровая дипломатия, распространенный наряду с понятиями интернет-дипломатия, дипломатия социальных сетей и Web 2.0 дипломатия, впервые начал использовать применительно к внешней политике США. В частности, под ним подразумевалось широкое использование информационно-коммуникационных технологий (ИКТ), в том числе новых медиа, социальных сетей, блогов и тому подобных медиаплощадок в глобальной сети для содействия государственным органам, а также для осуществления функций и коммуникаций по вопросам, связанным с внешнеполитической повесткой дня. В настоящее время программы цифровой дипломатии реализуются не только США, но и рядом других государств. В частности, возможность перехода к цифровой дипломатии рассматривается также государствами НАТО[38].
 
Правительство США определяет также цифровую дипломатию как применение социальных сетей в дипломатической практике правительства США для обеспечения взаимодействия американских дипломатов с зарубежными пользователями интернета[39]. Цифровая дипломатия США – одно из направлений публичной дипломатии, ориентированной на вовлечение в дипломатическую практику широких слоев населения, а не на взаимодействие с политической и дипломатической элитой зарубежных государств. Как отмечает другой российский исследователь Н. Цветкова, методами публичной дипломатии Web 2.0 являются «размещение радио- и телепередач в сети интернет, распространение в открытом доступе литературы о США в цифровом формате, мониторинг дискуссий в блог-пространстве, создание персонифицированных страничек членов правительства США в социальных сетях, а также рассылка информации через мобильные телефоны»[40].
 
Ключевым для понимания сути цифровой дипломатии является тот факт, что она представляет собой технологический инструмент. В основе внешней политики и цифровой дипломатии Соединенных Штатов заложены идейные основания, которые эффективно воплощают бизнес-модель и информационная политика Google, Facebook, Twitter и других компаний американской интернет-индустрии – и прежде всего ценность демократии и либеральных свобод. Философские основы цифровой дипломатии были изложены в трудах Энн-Мэри Слотер, которая с 2009 по 2011 г. занимала пост директора по политическому планированию в Государственном департаменте США. В частности, по мнению госпожи Слотер, государства, обладающие наиболее налаженными и разветвленными информационными каналами и коммуникациями, способны определять глобальную повестку дня.
 
В 2010–2011 гг. Белым домом были опубликованы несколько официальных документов, задающих направления цифровой дипломатии. В их числе был документ «Публичная дипломатия: укрепление взаимодействия Соединенных Штатов с миром», где обозначались задачи, определяемые руководством США для цифровой дипломатии. В частности, в список таких задач вошли:
 
– дискредитация идеологических противников Соединенных Штатов;
 
– противодействие информационной деятельности Китая в интернете;
 
– ограничение медиа-присутствия России на пространстве бывшего Советского Союза;
 
– противодействие внешней культурной политике Ирана, осуществляемой через социальные сети.
 
Возвращаясь к проблеме соотношения сил между ЛЧЦ в Евразии, необходимо подчеркнуть, что если экономическая мощь США составляет порядка трети от коалиционной (куда включаются экономика стран-членов НАТО, Японии, Австралии, а также целого ряда других стран), то собственно военная мощь США (включая военные расходы) составляет более половины всей военной мощи, а в некоторых областях и видах вооружений значительно больше. Это означает, что простое механическое сравнение мощи восточной и западной ЛЧЦ, например, невозможно. Так же как и китайской, индийской и любой другой: необходим широкий выбор критериев и показателей для сравнения.
 
Так, в качестве примера для сравнения можно взять военно-экономический потенциал локальных человеческих цивилизаций, который играет все более важное значение по отношению только к военно-экономическому потенциалу государств и наций, иногда в несколько раз превосходя его по объему и качеству.
 
 
Анализируя эти данные, неизбежно приходишь к выводу о ведущем значении возможных коалиций ЛЧЦ, которые будут создаваться и развиваться в Евразии. И не только вполне ясных и логически понятных, как, например, западноевропейская и североамериканская ЛЧЦ, которые вместе составляют западную ЛЧЦ и единую военно-политическую и финансово-экономическую коалицию, но и японская и индийская ЛЧЦ, от вхождения которых в тот или иной блок существенно, даже радикально, зависит будущее противоборство. Так, например, от того, чью сторону в международных конфликтах ( в ООН, СМИ и пр. дипломатической и экономической борьбе) занимает и будет занимать Индия, принципиально зависит расстановка сил после 2040 года. Индия - страна-цивилизация – по своему демографическому, экономическому, военному потенциалу еще только заявляет об активной позиции на международной арене. И не случайно то, что в 2016 году в планах МО США она занимала ведущее место.
 
Особенно важное значение для определения роли военной силы в МО в XXI веке приобретает военно-политический потенциал ЛЧЦ, который фактически представляет собой всю интегрированную мощь  ЛЧЦ и их коалиций. Очень условное представление о соотношении сил в военно-политической области в 2016 году могут дать следующие оценки экспертов.
 
   [41]
 
   [42]
 
   [43]
 
   [44]
 
   [45]
 
Предполагалось, что будут даны различные экспертные оценки развития глобальных тенденций, чьё влияние на соотношение  потенциалов ЛЧЦ в Евразии  оценено по шкале от 1 до 10 баллов и учитываться при окончательной корректировке в следующей последовательности.
 
 
Таким образом успешность стратегического прогноза, основанного на применении известных парадигм и предположениях об их изменении, зависит от системности, использовании различных методов – количественных, историко-описательных, моделирования и пр., – которое в сочетании друг с другом могут обеспечить решение этой задачи. Так, анализ публикаций в журналах International Organization, International Security, International Studies Quarterly, Journal of Conflict Resolution, World Politics и American Political Science Review за 1975– 2000 годы показал, как считает Д. Дегтерев, – что доля статей с применением статистических методов в последние три десятилетия существенно возросла и превысила 40%, а доля статей, содержащих формализованные модели, составляет около 15% (см. рис.).
 
 
При этом, если в конце 1970-х годов в журнале World Politics на историко-описательные методы приходилось 70% статей, то к концу 1990-х годов показатель упал до 30%. В наибольшей степени доля статей с историкоописательными методами сократилась в журналах International Studies Quarterly, International Security и World Politics. В среднем, примерно в половине статей в указанных шести ведущих мировых изданиях по международным отношениям применяются количественные методы анализа. [46].
 
Отдельно следует сказать о существующих независимых оценках научной (монографической) литературы по международным отношениям, содержащихся, в частности, в работах О. Уэвера [Waever 1998], А. Беннетта и др. [Bennett, et al. 2003] и других методов анализа и долгосрочного прогнозирования, среди которых, на мой взгляд, наиболее перспективные следующие:
 
– метод сценарного прогнозирования, который продолжает (развивает) существующую логику и сложившиеся системы взаимосвязей МО;
 
– метод дедукции, позволяющий игнорировать все возможные и большое число вероятных сценариев и их вариантов развития МО и ВПО, концентрируя внимание на наиболее вероятных;
 
– метод построения концепций и моделей, включающий в себя совокупность всех основных частей систем МО и ВПО. Так, в частности метод построения концепций и моделей, используемый НГШ ВС РФ В. Герасимовым, очень наглядно демонстрирует эволюцию в подходе лидеров западной ЛЧЦ и использованию силовых инструментов политики. Этот метод, получивший известность после публикации в 2013 году статьи В. Герасимова, не является на самом деле ни новым, ни оригинальным: еще в конце 1940-х годов один из архитекторов холодной войны Дж. Кеннан в знаменитом Меморандуме писал: «Нам мешает укоренившиеся убеждение в том, что между войной и миром есть разница, что война — это что-то вроде спортивного матча, не имеющего отношения к политическому контексту».
 
Герасимов, по мнению некоторых экспертов, описывая невоенные методы, используемые Западом в нелинейных конфликтах, практически слово в слово повторяет определения явной и тайной политической войны, выдвинутые Кеннаном. Кеннан писал: «Политическая война есть использование всех средств, имеющихся в распоряжении нации для достижения своих целей… Средства могут быть как явными, вроде политических союзов, экономических мер и „белой“ пропаганды, так и тайными — к их числу относится поддержка „дружественных“ заграничных элементов, „черная“ психологическая война и даже поддержка отрядов сопротивления на территории враждебных государств»[47].
 
Тем не менее статья В. Герасимова дала мощный толчок в осмыслении характера современной войны и ее роли в политике, а предложения им концепция и основные этапы развития конфликтов, безусловно, заслуживает внимание при подготовке стратегического прогноза.
 
   [48]
 
Так, в соответствии с предложенными В. Герасимовым этапами, Россия в 2016 году находилась где-то между 3 и 4 этапами, уверенно продвигаясь к началу 5 этапа (который я прогнозировал в предыдущих разделах на 2023–2025 годы) и возможному перерастанию сценария «Военно-силового противоборства ЛЧЦ» в конце 2020-х годов в открытый масштабный военный конфликт или даже войну.
 
У В. Герасимова этот переход, как и сам военный конфликт, прописан нечетко – как «пик» в развитии «пятого» этапа.
 
На мой взгляд, этот переход может занять целый период (В. Герасимов не вполне удачно использует термин «этап», являющийся более общим понятием по отношению к «периодам»), но в любом случае подобная концепция является очень полезной для прогноза. Особенно если с ней выступает НГШ.
 
В целом же стратегический прогноз на долгосрочную перспективу должен учитывать развитие прогнозов всех четырех основных групп факторов, акторов и тенденций, формирующих МО. Он представляет собой своего рода «сложную мозаику» большинства этих факторов, акторов и тенденций, состоящую из сотен тысяч критериев и показателей. Чем больше этих критериев и факторов будет учтено в предлагаемой концепции, тем яснее и ярче будет прогноз. Если из 1 000 000 основных составляющих будет учтено 10 000, то и ясность и точность будет соответствующая, а если 100 000, то прогноз, безусловно, будет более точным.
 
 
1.2. Логико-теоретическая модель развития наиболее вероятного долгосрочного сценария МО и его вариантов в Евразии[49]
 
В последние десятилетия в мире наблюдался целый ряд макроструктурных изменений
в системе международных отношений. Они носят долговременный, трансформационный
характер и определяют базовые параметры угроз и вызовов безопасности…[50]
 
А. Кокошин, В. Бартенев
 
… общепринятая парадигма – наиболее общая модель мира, а также общепринятый метод
принятия решений и совокупность представлений о разных сферах жизнедеятельности ЛЧЦ[51]
 
А. Подберезкин, профессор МГИМО
 
 
Долгосрочный прогноз на 20–30 лет означает прежде всего попытку прогноза существующих тенденций и современных парадигм мирового развития. Переход человечества на новую стадию развития означает, как правило, качественный («фазовый») переход во всех областях жизнедеятельности. Если говорить о международной политике, то это означает не только коренную логику политических, правовых и экономических представлений, но и социальных, военных и технологических, но, особенно, гуманитарных.
 
В процессе анализа и прогноза разрабатываются как самая общая логико-теоретическая модель развития МО и сценариев (и вариантов) МО, так и эмпирическая, причем как первая, так и вторая, взаимно дополняют друг друга и не должны (в идеале) вступать в радикальные противоречия, исключающие полностью один из двух анализов. Эта логико-теоретическая модель МО и стратегического прогноза уже использовалась выше, но в данном случае она должна обосновать именно долгосрочный прогноз.
 
На рисунках ниже даны обе эти общие логические модели, которые отображают общую логику развития сценариев МО и их вариантов без анализа их содержания, вероятности реализации или степени влияния на мировую политику. Так, с учетом вышесказанного, самую общую схему построения стратегического прогноза сценария развития МО можно представить в виде следующего рисунка[52]. Речь, подчеркну, идет именно о самой общей логико-теоретической модели МО, без которой однако невозможно обойтись потому, что все последующие действия должна будут вписываться именно в эту логику и именно в обозначение этапы. Так, нельзя, например, сразу переходить к обозначению наиболее вероятного сценария (а тем более его вариантов) развития МО без обоснования предыдущих этапов.
 
 
План-схема предполагает учет и последовательность шагов для построения модели долгосрочного прогноза развития сценария МО и его вариантов. В нем ключевое внимание уделяется «переходному периоду» (от III-его к IV-ому этапу), когда реальность перерастает в текущий прогноз, из которого, в свою очередь, на V этапе выбирается наиболее вероятный прогноз и его варианты. Эта общая план-схема построения стратегического прогноза будет конкретизирована ниже.
 
Из рисунка видно, как формируется основной вектор развития международной обстановки и как он влияет на формирование будущей МО. Этот вектор также является определяющим для возникновения различных сценариев развития МО. Вместе с тем, рисунок также показывает, что этот вектор постоянно находится под прямым воздействием влияния и активности различных государств и других международных акторов, а также глобальных тенденций, что неизбежно, вносить коррективы в его состояние. Очевидно, что чем сильнее это влияние, тем радикальнее оно сказывается на тех или иных сценариях развития МО и их вариантах. Так, например эмиграция в Европу в 2015–2016 годах резко активизировала настроения против ЕС, что в свою очередь, привело не только к известным результатам референдума в Великобритании, но и усилению антиевропейской кампании в Нидерландах, Греции, Италии, Испании, а также росту экстремизма и терроризма на континенте.
 
 
1.2.а). Значение относительно постоянных факторов
и тенденций для долгосрочного прогноза МО и ВПО
 
… сегодня и в обозримом будущем, мы должны уделять растущее внимание
угрозам, которые нам создают некоторые акторы[53] (субъекты МО – А.П.)
 
Национальная военная стратегия США, июнь 2015 г.
 
 
При всей важности для долгосрочного прогноза феномена неизбежной смены парадигм, нельзя не учитывать, что сама его вероятность зависит от целого ряда относительно постоянных факторов и тенденций, на влияние которых радикальна смена парадигм не повлияет. Причем речь идет о том, что такими стабильными факторами становятся не количественные показатели, а идеи и концепции. Так, появление и стремительное развитие ВТО вот уже 25 лет доминирует в военной стратегии государств, начиная с первой иракской войны. Но параллельно с этим появилась и обостряется проблема защита от ВТО на всех уровнях, что в свою очередь, требует создания и развития системы ВКО. Вот как видит эту проблему в будущем Генеральный конструктор Концерна ВКО «Алмаз-Антей» П. Созинов.
 
 
Этот тезис – ключ к пониманию сути долгосрочных прогнозов, в основе которых лежит оценка динамики и качества изменений в тех или иных субъектах МО, поведении акторов и направленности развития глобальных тенденций. Так, например, стратегические потенциалы ядерных держав меняются медленно и их можно прогнозировать достаточно точно на долгосрочную перспективу. Как и их соотношение в мире.
 
[54]
 
При этом необходимо изначально выдвигать обязательное условие, что в итоге должен остаться «только один сценарий», точнее – наиболее вероятный вариант сценария развития МО и ВПО, который и является рабочей гипотезой для эмпирического анализа. Стратегический прогноз без такой гипотезы имеет мало смысла потому, что его главной задачей является конкретное стратегическое планирование.
 
При этом сознательно и достаточно искусственно сокращается как количество сценариев и их вариантов, так и их конкретизация, описание, анализ и прогноз, оставляя «за скобками» нередко очень важное содержание и комментарии. Это надо иметь ввиду потому, что в реальной жизни неизбежно появится некий новый сценарий (или, как минимум его вариант), который потребует внесения соответствующих корректив. Так, логико-теоретическая модель наиболее вероятного варианта сценария развития МО в очень упрощенном виде (как и всякая модель) представляется таким образом, что в ней, например, исключаются и даже не комментируются целых два важнейших политических направления – «Сотрудничество» и «Военное противостояние», которые рассматриваются как возможные, но маловероятные.
 
[55]
 
Таким образом из рисунка, отображающего логическую модель развития сценариев МО и взаимосвязи с ними различных вариантов базового сценария ВПО и СО, видно, что будущий сценарий развития МО в среднесрочной перспективе до 2025 года во многом уже предопределяется современным развитием и взаимоотношениями между ЛЧЦ и формируемыми ими союзами и коалициями, а долгосрочный прогноз конкретного (наиболее вероятного) варианта того или иного сценария развития МО и вытекающего из него варианта сценария ВПО является во многом следствием таких взаимоотношений[56]. Другими словами, система МО является во многом инерционной. Это первое и главное исходное теоретическое положение анализа и стратегического прогноза развития МО на долгосрочную перспективу.
 
Вместе с тем важно вновь повторить, что группа сценариев и их вариантов, которые на рисунке рассматриваются как «возможные», но «маловероятные», могут (в случае быстрой смены парадигм) превратиться в «вероятные» и даже «наиболее вероятные». Именно поэтому информационно-аналитическая работа по анализу и прогнозу развития всех направлений человеческой деятельности никогда не должна прекращаться.
 
Другое теоретическое положение этой модели относятся к структуре собственно международной обстановки, а также факторам, субъектам, акторам и тенденциям, влияющим на ее развитие, а также, естественно, на прогноз. В различных работах я по-разному, иногда достаточно подробно описывал свое видение этой проблемы[57]. Это означает, что каждый сценарий развития МО и даже его вариант является по-своему уникальным и требует специального рассмотрения. Нельзя уже проделанный анализ всех факторов и тенденций, формирующих МО, для одного сценария механически использовать для другого сценария или даже его варианта.
 
Также нельзя подобный анализ и прогноз какого-то сценария использовать в качестве универсального для всех периодов времени. Так, если МО (по одному сценарию может меняться за один год, то по другому сценарию – за девять месяцев. Военно-политическая обстановка, естественно, меняется быстрее чем МО, а военно-стратегическая обстановка (СО) еще быстрее, чем ВПО. Так, МО на Украине сменилась в начале 2014 года и в принципе остается прежней до настоящего времени. В отличие от МО, ВПО менялись уже несколько раз. Можно условно выделить следующие ее периоды: до марта 2014 – захват власти; март 2014 – июль 2014 – организация сопротивления в восточных регионах; август 2014 – январь 2015 – фаза активных военных действий; февраль 2015 – н/в переговорно-конфронтационные фаза. За это же время СО менялась еще чаще, иногда несколько раз в месяц.
 
Предлагаемая план-схема и вытекающая из неё логико-теоретическая модель долгосрочного прогноза развития сценариев (и их вариантов) МО является принципиальной концепцией, рамкой для того, чтобы фактически «насытить» ее информацией относительно развития всех четырех групп факторов и тенденций. В данном случае необходимо еще раз отметить, что рассматриваются четыре основные группы объективных факторов, акторов и тенденций, влияющих на формирование (в т.ч. на вероятность) того или иного сценария МО или его варианта:
 
– группа глобальных, мировых тенденций в развитии человечества – экономических, информационных, биологических, экологических, финансовых и т.д., чье влияние сказывается на всех сторонах формирования МО и ВПО;
 
– группа традиционных факторов – субъектов МО – государств и наций, но, прежде всего, локальных человеческих цивилизаций (ЛЧЦ);
 
– группа относительно новых факторов – негосударственных и межгосударственных акторов, участвующих в формировании и развитии МО:
 
а) международные организации и институты, коалиции, союзы и пр.;
 
б) негосударственные акторы – общественные организации, партии, сетевые сообщества и др.
 
– наконец, группа факторов, связанных с развитием национального человеческого капитала и его институтов.
 
Кроме этих групп объективных факторов огромное значение для формирования МО в XXI веке стала играть группа субъективных факторов, связанных с процессом подготовки и принятия политических решений. Эта группа факторов выделилась из группы объективных глобальных тенденций и стала играть самостоятельную, все возрастающую роль только в XXI веке, хотя и в прежней истории человечества ее было невозможно полностью игнорировать. При этом важно иметь ввиду, что переход этих факторов, а тем боле подгрупп или даже целых групп этих факторов в качественно новое состояние неизбежно отразится на существующих парадигмах мирового развития и, как следствие, на сценариях развития МО и их вариантах.
 
 
1.2.б). Основы логико-теоретического стратегического прогноза 
развития новых парадигм[58] МО в XXI веке[59]
 
… без понимания причин и движущих сил любого
вооруженного конфликта, остановить его невозможно[60]
 
С. Глазьев, советник Президента РФ
 
… всем нам нужно трезво оценивать существующие угрозы
глобальной, региональной и национальной безопасности[61]
 
С. Нарышкин, Председатель Госдумы ФС РФ
 
 
Развитие МО предполагает неизбежную смену парадигм, однако никто не знает наверняка каких и когда. Применительно к теории международных отношений в области прогноза развития парадигм МО можно использовать тезис, используемый в вычислительной математике, которая «решает (в XXI веке – авт.) те задачи, которые может, а не те, решения которые от нее требуются»[62]. Другими словами теория международных отношений и развития МО применительно к анализу и прогнозу парадигм выглядит не только не изученным подходом, но даже сомнительным, а иногда и антинаучным. Между тем международное сообщество – политическое, финансово-экономическое, научное и пр. – так или иначе состоит из людей, большинство которых признает в той или иной степени – сознательно или под давлением – определенную парадигму. Различные современные сценарии развития МО являются во многом следствием, результатом развития этих парадигм, которые, в свою очередь, представляют собой совокупность предпосылок – явных, скрытых и неявных – признаваемых большинством на данном этапе развития МО.
 
Таким образом развитие МО во многом предопределяется признанием большинством правящей мировой элиты той или иной парадигмы, существующей на данном этапе. Это объясняет, например, появление и развитие таких международных клубов правящих элит во второй половине XX века как Бабельсбергский клуб, Трехсторонняя комиссия, «Большой семерки», «Двадцатки» и т.п. Этот же феномен усиления значения парадигм и риска качественных изменений в МО привел к укреплению прежних и созданию новых международных институтов, которые стали финансово-экономическими и военно-политическими институтами регулирования МО в условиях порождения новых парадигм.
 
Особенно важное (хотя далеко не всегда признаваемое) значение имеет смена политико-идеологических и социально-экономических парадигм, которая нередко ведет к революциям, качественным изменениям в МО мирового масштаба, почти всегда – к крупным войнам. Это очень наглядно демонстрирует смена парадигм развития в начале XX века, которая привела не только к революциям в России и Германии, но и другим радикальным социально-экономическим изменениям в мире, а также мировой социально-экономический кризис 1929–1934 годов, закончившийся Второй мировой войной.
 
Современный кризис в мире 2007–2015 годов расценивается прежде всего как финансово-экономический, хотя в действительности это такой же системный мировоззренческий и политико-идеологический кризис, как и два предыдущих, закончившихся войнами и сменой парадигм. Со второй половины XX века, например, все более признанной становилась парадигма «мирного сосуществования» или парадигма «приоритета норм международного права» и т.д., которая в ходе этого кризиса фактически исчезла, будучи замененной парадигмой военно-силового противостоянии между локальными человеческими цивилизациями (ЛЧЦ). Можно уже с уверенностью сказать, что эта парадигма развития МО с начала XXI века формирует наиболее вероятный сценарий мирового развития.
 
С теоретической точки зрения очень важно понимать именно современное значение парадигм, которые задают «рамки» развития МО: стратегический прогноз, как правило, делается в качестве экстраполяции в рамках уже существующих, известных парадигм, хотя его вероятность целиком зависит от смены этих парадигм.
 
Смена парадигм в мире ведет к неизбежным и быстрым изменениям в МО, причем нередко даже не только быстрым, но и качественным, революционным. Так, переход в 30-е годы XX века казалось бы, от абсолютной парадигмы пацифизма к реваншизму в общественном мнении Германии, привел к приходу к власти Гитлера и закончился через несколько лет Мировой войной. Политическое уничтожение парадигмы «социалистического лагеря» привело к развалу ОВД, СЭВа и СССР в конце 80-х годов, а затем, в свою очередь, к формированию парадигмы «однополярной миросистемы» и соответствующей МО и ВПО, где откровенно господствуют США.
 
Смена парадигм всегда означает кроме всего прочего и радикальное изменение МО и ВПО. Причем в относительно короткие, как правило, неожиданно быстрые сроки. Прогноз вероятности такой смены в той или иной области человеческой деятельности означает обязательную, наиболее важную и ответственную часть такого стратегического прогноза. Одновременно и наиболее трудную как с теоретической, так и с практической точек зрения. Так, в настоящее время самые разные эксперты (предсказывают) прогнозируют следующие изменения парадигм в МО:
 
– резкое обострение противоборства между странами в мире;
 
– смена технологического уклада в ведущих странах мира;
 
– радикальное изменение структуры экономики, торговли, финансов;
 
– смена социально-экономической парадигмы доминирования капиталистической системы отношений;
 
– радикальные демографические изменения;
 
– смена однополярного мира на «многополярный»;
 
– смена национального состава ведущих мировых держав;
 
– превращение ядерного оружия в бесполезное;
 
– появление принципиально новых видов и систем ВиВТ и т.д.
 
Самое трудное в анализе и долгосрочном прогнозе развития МО предсказать насколько полно и как долго сохранятся старые и появятся новые парадигмы, еще труднее – адекватно оценить уже происшедшие качественные изменения в жизнедеятельности человечества (в т.ч. в таких специфических субъективных областях, как политика или военное дело), а тем более спрогнозировать эти изменения и их последствия на будущее.
 
Возникновение и темпы развития (в связи с появлением новых парадигм) новых реалий и явлений, особенно качественно новых, вряд ли будет возможно когда-нибудь с точностью прогнозировать не только в политике и экономике, но и в технологиях. То же самое, даже в еще большей степени, относится в полной мере к появлению новых социально-политических парадигм, особенно в общественной жизни, хотя традиционно почему-то принято считать, что человек мало изменился со времен «античности». На самом деле именно история цивилизации развивается по экспоненте: именно человек и общество, его государственные и общественные институты, как уже писалось выше, развиваются наиболее динамично. Так, всего лишь за годы одного поколения, выросшего уже после развала СССР на Украине, в значительной степени изменилось общественное мнение страны, которое оказалось не только антикоммунистическим и антисоветским, но и русофобским.
 
Вместе с тем, говоря о прогнозе смены социальных и иных парадигм, мы должны помнить, что будущее уже существует в том или ином виде сегодня, более того, будущие парадигмы формируются задолго до их проявления, что корни многих новых социальных явлений можно обнаружить уже в истории существовании человечества. Особенно важно это иметь ввиду применительно к смене социально-политических парадигм, условия для которых закладываются заранее, порой задолго до самого появления такой возможности. Вот почему в XXI веке изучение истории развития человечества становится практической необходимостью. Так, то же самое «новое» явление русофобства начала XXI века, например, в Европе и на Украине существовало на самом деле еще в XIX веке в Европе, а современный украинский национализм уходит своими корнями в средневековую политику Польши, Австрии, Венгрии, а еще раньше до этого – Ватикана. Поэтому и русофобская внешнеполитическая парадигма Украины появилась не сразу и «не вдруг», а антироссийская военная доктрина, принятая в августе 2015 года, – как идеологическая официальная система взглядов, была заложена давно.
 
Применительно к анализу современной и прогнозу будущей МО, например, в Европе, можно сказать, что те новые парадигмы, которые «неожиданно» возникли в XXI веке, имели свою историю, более того, именно опираясь на эту историю произошло возникновение в целом ряде случаев этих парадигм. Так, русофобство на Украине, в Прибалтике, Польше и в ряде стран Скандинавии – отнюдь не феномен второго десятилетия XXI века. Оно существовало отчетливо уже в XIX веке, когда Н. Данилевский писал известную статью о том, почему в Европе не любят Россию – немотивированно, безосновательно и грубо[63].
 
Другое дело, что в силу разного рода соображений политического характера многие предпосылки для возникновения и смены парадигм сознательно не хотят замечать и учитывать. Так, кампания против пакта «Молотов–Риббентроп», инициированная и поддержанная в СССР получила свое развитие позже в России, создав фактически предпосылки для возникновения уже не просто антисоветской, но и антироссийской внешнеполитической парадигмы, которая, в свою очередь, может стать в будущем политическим обоснованием для территориальных или имущественных претензий по отношению к России. Вот почему анализ и прогноз парадигм должен исходить из  необходимости безусловного анализа существующих предпосылок. Даже если такой анализ и противоречит политической конъюнктуре и идеологическому мэйнстриму.
 
Анализ и прогноз возможной смены парадигм также сталкивается не только с объективными трудностями (недостаток информации, научного осмысления, привыкания к реалиям и т.д.), но и с субъективными препятствиями – прежде всего с сознательным отрицанием этих реалий, по политическим и идеологическим мотивам, нежеланием их признавать, инерцией мышления, а иногда даже обычной человеческой ленью и привычкой. Но, тем не менее, вероятность объективного прогноза формирования и появления новых парадигм не просто существует, но и обязательно должна использоваться максимально при анализе и прогнозе развития того или иного субъекта, актора, тенденции или даже всей МО в целом. Успех в итоге зависит от полноты исторического анализа и способности прогноза. Как справедливо отметил бывший вице-премьер по промышленной политике России Б. Алешин, «… анализ процессов развития отечественного оборонно-промышленного комплекса подчеркивает его историческую преемственность. Отмеченные закономерности структурных преобразований позволяют прогнозировать динамику и направленность развития ОПК в среднесрочной и долгосрочной, перспективе»[64]. Сказанное в полной мере относится и к другим областям человеческой деятельности.
 
Именно поэтому говорить категорически о невозможности стратегического прогноза смены социальных и политических парадигм нельзя. Более того, внимательный исследователь обнаружит, что будущие парадигмы не только складываются, но нередко и сознательно создаются уже сегодня. Это особенно стало заметно в XXI веке. Такое «социальное конструирование» парадигм сегодня стало практикой, следствием развития стратегического прогнозирования и планирования. Оно основано на манипулировании сознанием правящей элиты и общества и внедрении ложных социально-политических парадигм в систему ценностей нации. Если вновь обратиться к модели политического процесса и рассмотреть ее с точки зрения сознательного искажения социально-политических парадигм, то можно отобразить это следующим образом.
 
 
Ключевым в этой модели является понимание значения и роли группы факторов «Б» на группу «Д» («Б»–«Д») с тем, чтобы сознательно оказать влияние на:
 
– формирование политических целей и задач;
 
– распределение ресурсов.
 
Простой пример: в 80-е годы XX века в правящую элиту СССР настойчиво внедрялась парадигма «бессмысленности создания широкомасштабной ПРО», который нашел понимание у части элиты, что отразилось на внешней и оборонной политике СССР не самым лучшим образом. Отчасти эта парадигма оттаивается и сегодня. В ее пользу свидетельствуют намерения о создании новых систем СНВ и, наоборот, недостаточное порой внимание к системам ВКО.
 
Значительное влияние по вектору «Б»–«А» ведет к изменению фундаментальных парадигм истории, культуры и развития русской нации, искажению ее генетического кода, системы ценностей и подрыву суверенитета.
 
Наконец, влияние по вектору «Б»–«В» относится уже к искажению политических парадигм и внедрению новых. В современной российской истории такими парадигмами во внешней политике были, например, парадигма о «превращении НАТО из военного блока в политический», или «позитивности, расширения НАТО на восток» и т.д.
 
Особенно важное значение приобретает продвижение ложных парадигм в массовое общественное сознание и национальную культуру, которые далеко не всегда в состоянии вовремя и адекватно на это отреагировать. Как показывает украинский опыт, такое массовое искажение общественного сознания (эффект «кружевных трусиков») во многом определяется возможностями – экологическими и технологическими – внешней стороны и способностью к защите государства и общества.
 
[65]
 
В начале 70-х гг. XX века, например, был начат процесс формирования политической парадигмы борьбы за права человека, которая стала формальной реальностью в 1975 году в Заключительном Акте, подписанном в Хельсинки, и основой для вето диссидентского движения в соцлагере.
 
Идея получила развитие в XXI веке: растущая роль НЧК и институтов его развития привели к тому, что в начале XXI века творческий («креативный») класс стал ведущей силой современности. И не только экономической, но и социально-политической[66]. Сознательное развитие этого класса и его институтов может иметь решающее значение для будущего сценария развития МО и ВПО, если, конечно же, это осознается правящим классом сегодня. Это даст не только самый мощный инструмент развития экономики, но и самое эффективное средство внешнего влияния («мягкой силы»), а также наиболее быстрое развитие военной силы (ВС и ВиВСТ). Собственно «всплески» антиправительственных выступлений в России в 2011–2015 годах имеют под собой именно эту основу.
 
Кроме того очень важно понимать, что:
 
– развитие парадигм может происходить не только последовательно, но и параллельно одновременно могут существовать и даже развиваться сразу несколько парадигм. Так, в России в XXI веке в экономике существует одновременно несколько укладов – от феодального, социалистического и капиталистического до постиндустриального. Парадокс их существования одновременно с развитием – объективная реальность;
 
– появление новых парадигм далеко не всегда отменяет старые парадигмы: простой закон смены парадигм в действительности не работает «в чистом виде». Как и прежние уклады, формации и технологии старые парадигмы остаются в новых реалиях, также как и новые парадигмы, вытесняя старые, не всегда революционно и быстро их заменяют. Этот процесс подробно рассматривался марксистской наукой, в т.ч. когда речь шла о приоритетах политики над экономикой в новых развивающихся государствах, о чем писал еще в советское время академик Н. Симония[67].
 
Все это говорит о необходимости специального системного и цивилизационного анализа развития МО в области зарождения, существования и будущего принципиально важных парадигм – политических, идеологических, социальных, технологических и пр., – без которых стратегический прогноз, основанный на экстраполяции развития субъектов МО, становится очень приблизительным и механическим (хотя и наиболее часто практически востребованным).
 
В качестве хорошей иллюстрации мысли о логике смены парадигм мироустройства в XXI веке можно привести пример из области программирования, где в XX веке происходила эволюционная смена парадигм. На этой диаграмме показано, что разные направления развития языков являются результатом разных парадигм (подходов), развивающихся независимо друг от друга. В частности, на рисунке изображены четыре направления, представляющие функциональную, объектно-ориентированную, императивную и декларативную парадигмы. Языки, относящиеся к каждой парадигме, расположены на временной шкале, показанной внизу (но из этого не следует, что один язык развивался из другого).
 
 
По аналогии с эволюцией парадигм программирования можно допустить, что существующие основные парадигмы развития ЛЧЦ, стран в системе МО будут также эволюционизировать. Более того, могут появляться одновременно качественно новые парадигмы МО, которые в стратегической перспективе радикально повлияют на сценарии развития международной и военно-политической обстановки. Предсказать их появление не только можно, но и нужно. Для этого часто нужны не способности к анализу и прогнозу, а восприимчивость правящей элиты, которая, как правило, всегда и во всех странах консервативна, плохо воспринимает что-то качественно новое. Так, в начале 80-х годов А. Подберезкиным была написана работа, суть которой сводилась к двум простым выводам: будущая ВПО будет определяться в основном появлением в конце 90-х годов высокоточного оружия (ВТО) и новых систем боевого управления, связи и разведки (С31). Эта работа решением руководства ИМЭМО АН СССР была запрещена к публикации. Как пояснили – потому, что «стимулировала гонку вооружений, противоречащую политики партии». Известно, что стало в этой области к началу XXI века, но что не захотели увидеть заранее.
 
 
 
1.2.в). Социально-политическое конструирование новых парадигм[68]
 
Конечной фазой его (стратегического прогноза – А.П.) должно
являться программирование собственного развития на
ближнесрочную, среднесрочную и долгосрочную перспективу[69]
 
А. Кокошин, В. Бартнев
 
 
Учитывая сильнейшее влияние субъективного фактора в общественно-политической жизни, прогнозировании и планировании, следует обратить внимание на усилия по сознательному конструированию «образа будущего» и социальных систем в интересах политики того или иного субъекта МО. Это предполагает прежде всего разработку и внедрение в сознание правящих элит и общества принципиально новых парадигм, соответствующих целям внешней политики этого субъекта.
 
Нельзя сказать, что эта политическая практика является изобретением XXI века. И прежде, даже в очень далекие времена, правящие элиты противника подкупались и совращались с помощью денег, угрозы применения насилия и внедрения чужих систем ценностей – прежде всего религиозных и культурных. Но во второй половине XX и начале XXI века (по мере возрастания возможностей влияния на элиты и общество) эта практика превратилась в норму. Так, холодная война стала политической нормой внедрения парадигмы «борьбы с экспансией коммунизма».
 
Яркими примерами внедрения таких парадигм в 90-е годы стали парадигмы, внедрение А. Яковлевым в СССР, – «покаяния», «нового мышления, «перестройка» и т.е., а также «кровожадных сербов» для Югославии и «русских империалистов» (во время войны на Северном Кавказе). «Социальное конструирование» парадигм развития отдельных стран и МО в целом в XXI веке стало широкой практикой. В частности, важнейшее значение имеет парадигма «международной безопасности», сформировавшаяся на Западе в конце XX века, которая воспринимается в XXI веке как «абсолютная безопасность» для США и допустимая опасность, даже угроза – для других государств и наций, что признается, например, в современной национальной военной стратегии США. В новом (июнь 2015 г.) варианте, например, прямо указано, что важнейшим приоритетом является «обеспечение безопасности США, граждан, союзников и партнеров»[70]. Есть все основания полагать, что эта парадигма будет развиваться и дальше в XXI веке, что должно в будущем привести к ситуации «абсолютной опасности» для всех прочих ЛЧЦ и «абсолютной безопасности» для западной ЛЧЦ. Из этой парадигмы, в частности, развивается вся логика военно-силового противоборства западной ЛЧЦ в начале XXI века, включая «абсолютную безопасность» в форме военно-технических гарантий развертывания широкомасштабной системы ПРО, или развертывания по периметру России десятков тысяч стратегических КРМБ в неядерном оснащении, создающих «абсолютную опасность» для России.
 
В целом можно в качестве примера рассмотреть безопасность в развитие следующих важнейших парадигм МО, а также гипотетическую возможность появления новых парадигм в XXI веке.
 
 
Можно констатировать, что области безопасности в начале XXI веке произошла революция не только в средствах ведения войны (ВиВСТ), связанная с новым этапом информационной революции, но и способами их применения, что, к сожалению, далеко не всегда нашло свое отражение в понимании большинства представителей политической и военной элиты России[71]. Фактически в конце XX века произошли две революционные смены военно-политических парадигм, которые во многом изменили характер войны. Новый характер войны неизбежно меняет и ее политическую парадигму, которая в XXI веке превращается в военно-силовое противоборство западной ЛЧЦ за сохранение контроля над сложившимися в XX веке военно-политическими и финансово-экономическими системами в мире. Это означает неизбежную замену системы международной безопасности как систему договоренностей на систему военно-технического и иного силового противоборства.
 
С точки зрения теоретической и методологической, анализ и стратегический прогноз развития МО в XXI веке предполагает обязательное и тщательное исследование современного состояния и развития как основных парадигм безопасности, так и условий для появления новых парадигм в долгосрочной перспективе. Этот метод качественного анализа парадигм во многом альтернативен экстраполяции, широко применяемой в настоящее время. Так, если говорить о сопоставлении этих методов на примере развития ВМФ РФ, например, то вплоть до 2060 года выстраивается достаточно точный план и прогноз строительства и модернизации основных судов. Вместе с тем возможные (и даже неизбежные) изменения в военно-технической области - развитие средств ВКО, ВТО и пр. – могут привести к необходимости радикального пересмотра таких планов, которая не предусмотрена в ГОЗ. Полностью проваленная ГПВ-2005 и е полностью выполненные другие программы говорят о том, что перечень проблем (о которых говорил еще в 2013 году заместитель министра обороны Ю. Борисов) сохраняется:
 
– неправильная оценка ассигнований;
 
– высокая инфляция;
 
– низкий уровень авансирования;
 
– заниженные цены;
 
– опережающий рост стоимости ВиВТ[72].
 
Думается, что менять надо не общие подходы к решению проблем, а всю политику в эту область, всю парадигму строительства ВМФ РФ.
 
Изменение в соотношении сил в начале века привело к резкому усилению роли военного фактора в качестве политического инструмента Запада, что, к сожалению, только в 2014 году стало осознаваться правящей элитой в России в связи с событиями на Украине. Другими словами, во втором десятилетии XXI века произошла смена парадигмы роли военной силы во внешней политике: все теоретические построения в МО и практические выводы «нового мышления» оказались устаревшими, более того вредными, даже не войдя в практическую реальность, но их носители в правящей элите страны – остались в основном те же.
 
Аналогичную трансформацию в результате смены парадигм претерпевают и государственные и даже международные институты, которые в условиях реализации сценария сетецентрической войны превращаются из политических инструментов развития экономики и общества в средства вооруженной борьбы, которые уже, как правило, становятся мало пригодны для реализации политических функций. Это также еще только предстоит осознать и сделать соответствующие выводы в отношении этих институтов. Признание Конституционным судом  летом 2015 года приоритетности национальных норм права над международными – первый шаг в эволюции парадигмы, сложившейся в 90-е гг. XX века. Конфликт на Украине в этом смысле был очень показателен: не только госсекретарь США, но и его пресс-секретари (вспомним «псакизмы») и даже ООН, ОБСЕ и другие международные институты, «вдруг» претерпели мгновенную трансформацию, превратившись в средства ведения не политики, а войны.
 
Другая сторона проблемы – рост влияния частных парадигм. Так, например, конкретность развития сценариев СО, войн и конфликтов, – политическая, экономическая, социальная, военная и иная, – отнюдь не означает, что их развитие принципиально отличается от закономерностей развития сценариев человеческой цивилизации (ЧЦ), международной обстановки (МО) или военно-политической обстановки (ВПО), но, вот, сила этого влияния, безусловно, нарастает. Наоборот, можно сказать, что конкретный сценарий СО в том или ином месте (времени, с участием и т.п.) является одним из частных случаев, частностью реализации более общего сценария, о чем подробнее я писал выше[73]. И, что очень важно, не может ему принципиально противоречить. Так, формирование СО на Украине в 2014–2015 годах происходило под сильнейшим влиянием таких невоенных факторов, как информационный, социально-культурный и цивилизационный. В частности, языкового, когда «фронт» боевых действий фактически совпадал с границей преобладающего населения, говорящего на русском языке. А СО на Украине в 2015 году определялась во многом результатами конкретных боевых действий зимы 2015 года. В конечном счете, как оказалось, военные парадигмы решительно повлияли не только на переговорный процесс в Минске, но и на все международные отношения и формирование МО в 2015 году. Именно поэтому в стратегическом прогнозе необходимо уделять внимание появление новых и смене «частных» парадигм – экономических, научных, политических и военных, – их влиянию друг на друга.
 
В частности, формирование «русофобской политико-идеологической парадигмы» в украинском обществе привело не только к войне на Юго-востоке страны, но и фактическому политическому расколу: выборы в Верховную Раду Украины, состоявшиеся в октябре 2014 года подтвердили эту закономерность. Даже в находящихся под контролем украинской армии регионах (Днепропетровске, Мариуполе и др.) большинство получил «Оппозиционный блок», который ассоциировался у многих с сепаратистами. Но, одновременно, мы наблюдаем как стремительно политико-идеологическая русофобская парадигма реализуется в военной парадигме (Военная доктрина Украины, принятая в августе 2015 г.), внешнеполитической доктрины Украины (ассоциации с ЕС), социо-культурной политикой, информационной и прочей деятельностью украинской элитой.
 
Ситуация принципиально сохранилась до середины 2016 года. Даже по официальных социологическим опросам на Украине виден радикальный раскол между сторонниками и противниками власти. В качестве предложенных упомянутым центром ответов на вопрос «Как вы оцениваете ДНР и ЛНР?» были следующие:
 
1. Террористические организации, не имеют права представлять населения соответствующих территорий.
 
2. Представители населения соответствующих территорий.
 
Результаты опроса представлены по географическим зонам Украины (Восток, Запад, Центр, Юг и отдельно – часть Донбасса, контролируемая Киевом).
 
На западе Украины ДНР и ЛНР считают «террористическими организациями» 86% респондентов, в центре – 77,3%, на юге – 38,1%, на востоке – 38,3%, в Донбассе (часть, контролируемая Киевом) – 42,3%.
 
 
Обращает на себя внимание существенная популярность ответа «затрудняюсь ответить». Так, подобный ответ в Донбассе дали почти 25% опрошенных, на востоке Украины – около 19%, на юге "затруднился ответить" – и вовсе каждый третий.
 
Такие результаты дают понять, что любой опрос на современной Украине больше походит не на объективное социологическое исследование, а на испытание для респондентов. Народ на Украине запуган до такой степени, что и речи не идёт о том, что какому-то человеку с блокнотом в руках или микрофоном люди готовы поведать о своих реальных взглядах на обстановку в стране. Нет, безусловно, находятся и те, кто готов высказать всё, что он думает как по поводу украинских властей, так и по поводу вопросов с заранее подготовленными теми же украинскими властями результатами[74].
 
Сказанное также означает, что при формировании современной МО и ВПОзначение невоенных факторов возрастает параллельно с усилением значения военной силы. Получается парадокс, требующий объяснения: одновременно в политике происходит усиление фактора военной силы и политических (невоенных) средств. Происходит труднообъяснимое – усиливают свое влияние обе составляющие политики, которые должны противоречить друг другу. Это можно объяснить только тем, что «невооруженные» (невоенные) средства насилия начинают выполнять функции военных средств, сами становятся оружием. В частности, если речь идет об информационных, кибероперациях, политических диверсиях и пр. средствах, которые многие российские военные теоретики по-прежнему относят к традиционно невоенным средствам борьбы. Но не только. Меняется и военная организация государства, в структуру которой, например, в США уже включен бизнес и общественные организации в мирное время (в СССР это было только в период деятельности ГКО во время войны).
 
В условиях системной сетецентрической войны это также значит, что средства вооруженного насилия, прежде всего традиционные, отнюдь не являются единственными и решающими средствами войны. Так, в рамках старой парадигмы этнополитического развития Украины, например, проблема взаимоотношений разных наций и культурных архетипов будет сохранятся еще долго, но решаться она будет силовыми и даже вооруженными средствами в рамках внутренней политики.
 
75]
 
Очевидно, что в этом случае стратегический прогноз не только для Украины, но и для России будет во многом определяться прогнозом этнополитической парадигмы развития. Если силовые и даже военные средства будут использоваться против русскоязычной части граждан Украины, то Россия просто не сможет остаться в стороне от такой политики. Пока что, к сожалению, вектор развития парадигмы силовой политики в отношении русскоязычных граждан только набирает обороты, а в отношении России – превратился в откровенно враждебный.
 
Другими словами, не только на Украине, но и во всей западной ЛЧЦ произошел серьезный пересмотр значения политических и военных средств, в том числе и в целях ведения войны, в пользу силовых, превратившихся в военные средства политики. Это касается не только очевидных примеров: кибернетического оружия, средств радио-электронной борьбы и др., но и, прежде всего, информационно-психологических средств, которые превратились в XXI веке из средств влияния, в средства принуждения.
 
 
Разница в способах использования этих средств политики заключается не только в их агрессивности и степени силового применения, но в конечном счете в цели этого применения: если в новой и новейшей истории эти средства применялись для политической победы, предполагавшей в конечном счете компромисс, то в XXI веке достижение компромисса не предполагается в принципе. Победа будет означать изначально полную ликвидацию суверенитета, а затем и национальной идентификации, что возможно только при смене системы ценностей. Этот процесс можно рассмотреть на примере Украины, которая стала главным объектом политической экспансии США, ЕС и НАТО.
 
Для этого в течение достаточно короткого исторического отрезка времени была проведена идеологическая и психологическая операция по смене (подмене) системы ценностей в полном соответствии с установками «политической войны» конца 40-х годов XX века. Позже, уже в конце XX века эта практика получила название «Окно Овертона» в честь американского политолога Дж. Овертона.
 
 
Надо сказать, что конечной целью этого процесса, явно просматриваемой уже сегодня, является превращение Украины в наиболее враждебное по отношению к России государство, которое должно обеспечить главные стратегические цели ССША, ЕС и НАТО – превратить все постсоветские республики, включая Россию, в регион, контролируемый западной ЛЧЦ. Это предполагает, что даже Россия, как самостоятельное государство, не будет иметь право на существование в нынешних границах и контролировать собственные ресурсы.
 
Представляется, что в анализе и стратегических прогнозах развития МО требуется выделять самостоятельный акцент на феномене парадигм, внимательно анализируя:
 
– развитие существующих парадигм и прогнозируя их состояние на будущее;
 
– возможность появления принципиально новых парадигм;
 
– взаимодействие и «сосуществование» старых и новых парадигм;
 
– последствия развития старых и появления новых парадигм для факторов, акторов и тенденций формирования МО и ВПО.
 
Такой многофакторный анализ и прогноз должны стать обязательной частью анализа и прогноза развития МО в целях повышения эффективности практической деятельности исполнительных и законодательных органов власти в России. За последние 30 лет существования СССР и ОВД, России и СНГ происходила быстрая смена основных парадигм, которую не могли прогнозировать или предсказывать. Во многом, как представляется, не только потому, что не умели, но и потому, что не было «социального заказа», а правящая элита и органы власти категорически боялись таких прогнозов и предсказаний, не допуская их подготовки.
 
С точки зрения развития теории и методологии анализа и прогноза развития МО такая ситуация абсолютно не допустимая. Правящей российской элите необходимы не только анализы и прогнозы, основанные на богатом и качественном эмпирическом материале, но и оценки и прогноза развития парадигм политико-философского, абстрактно-логического порядка и технократического характера.
 
 
1.2.г). Новые парадигмы в развитии основных факторов и тенденций
в долгосрочном прогнозе развития сценария МО
 
Главная ее идея (новой Стратегии национальной безопасности США – А.П.) –
глобальное американское лидерство[76]
 
В. Багдасарян
 
… конкретный вероятный сценарий развития МО неизбежно должны учитывать
максимально полно не только «физические» реалии, но и идеологические «намерения»
правящей элиты по реализации этих реалий[77]
 
А. Подберезкин, профессор МГИМО
 
 
Развитие международной обстановки (МО) – это динамичное изменение формирующей ее огромной системы, в которую входят многие тысячи факторов и тенденций. Причем этот динамизм может влиять на качественное изменение состояния МО в тот или иной период времени, когда одни факторы изменились радикально, а другие сохранили свои прежние качества. Так, МО, как система взаимоотношений этих факторов и тенденций в 2021 году может существенно отличаться от той системы МО. Каждое новое состояние системы МО не повторяет во всех чертах предыдущего. На нашей памяти мы можем наблюдать системы:
 
 
В целом все группы, формирующие международную обстановку (МО), в совокупности представляют десятки тысяч факторов, субъектов, акторов и тенденций, большинство из которых имеет множество характеристик и параметров. В классификации ООН их уже насчитываются тысячи[78]. Так, только один из традиционных субъектов МО – государство, (например, Российская Федерация), – имеет сотни важнейших параметров и критериев – от численности населения и территории, до величины ВВП, внешнего долга и численности ВС, которые влияют в разной степени на формирование существующего и будущего сценария развития МО.
 
До настоящего времени традиционно используются в стратегических прогнозах в основном оценки только основных показателей и критериев – демографические, географические, финансовые, что совершенно недостаточно в настоящее время. Поэтому конкретный вероятный сценарий развития МО в тот или иной период времени неизбежно должен учитывать максимально полно не только эти «физические», реалии, но и многие переменные величины, и идеологические «намерения» правящей элиты по реализации этих реалий.
 
Для практических целей анализа и стратегического прогноза такое огромное число факторов и их показателей не является принципиальным затруднением. Современные мощности ЭВМ и программное обеспечение позволяют решить эту задачу. Существующие мощности вычислительной техники позволяют, например, одному из компьютеров Концерна ВКО «Алмаз-Антей» отслеживать в реальном времени состояние более 150 000 факторов, т.е. – если применить к оценке МО – тысяч факторов, формирующих МО в режиме реального времени. Проблема заключается в построении методики и алгоритма изменения МО и прогноза развития её сценария, которых до сих пор не существует. Так, судя по всему, прогноз будущей ВПО делается до сих пор на основе анализа всего лишь двух групп факторов – количества и качества ВиВСТ и численности ВС, не рассматривая не только обстановку на более высоком уровне развития отношений между ЛЧЦ и МО, но и даже собственно другие военно-технические факторы и тенденции. Особенно учет смены их парадигм.
 
Между тем анализ политики всего лишь одного субъекта МО – какого-то одного (из 200) государства – предполагает исследование не только изменения его многочисленных количественных параметров (численности населения, ВВП и т.д.), но, прежде всего, его качественных характеристик: основных целей, формулируемых правящей элитой и соответствующих стратегий. Тем более такой прогноз развития этого субъекта требует обязательного учета смены парадигм (общественно-политических, экономических, военных), что очень хорошо видно на примере государств, чье развитие во втором десятилетии XXI века вплотную столкнулось со сменой парадигм: Украиной, Ираком, Сирией, Египтом. Причем не только в материальной области, но и в политико-идеологической и социо-культурной областях.
 
Так, даже в основу традиционного конкретного анализа политики и стратегии субъектов МО положены, как правило, два основных исследования: анализа и прогноза интересов (потребностей) этого субъекта и анализа и прогноза развития ценностей (нации, государства), а также анализа реальных возможностей этого субъекта МО. Это очень схематично можно показать на следующем логическом рисунке, который (важная оговорка!) отражает статичное состояние политики субъекта МО.
 
[79]
 
 
 
 
 
Как правило, подобный анализ и прогноз состояния субъекта МО ограничивается группой факторов «В» (политические цели и задачи) и «Г» (национальные ресурсы), которые даже в таком самом «узком наборе» насчитывают сотни и тысячи. На самом деле для точного анализа политики (одного!) субъекта МО этого мало, ведь кроме того, на формирование политика и стратегии этого субъекта МО влияют такие группы факторов, как:
 
– внешние условия и влияние внешних факторов, в т.ч. внешние вызовы и угрозы;
 
– субъективное восприятие правящей элитой этого субъекта МО всех групп факторов – объективных интересов и ценностей, внешнего влияния, наличия возможностей и ресурсов, что в итоге выражается как в субъективном формулировании политических целей, так и соотношения «цели-средства», лежащего в основе любой стратегии.
 
Таким образом для такого анализа и прогноза одного субъекта МО требуется исследование сотен и тысяч факторов, характеризующих состояние этого субъекта в конкретный период времени, например, в 1919, 1945, 1970, 1990 или в 2016 году. Для того, чтобы выстроить прогноз состояния этого субъекта в среднесрочной перспективе, а тем более долгосрочной перспективе, необходимо не просто предположить (экстраполировать) это состояние на будущее: 5–7–10 или 25 лет, но и допустить неизбежную смену парадигм в развитии этого субъекта. Как минимум, в экономической, технологической, социально-политической и военной области.
 
Такой прогноз одного субъекта и акторов, а также тенденций в развитии МО требуется сделать для всех основных акторов, субъектов и тенденций, т.е. это будут тысячи прогнозов, из которых и будет формироваться будущая МО. Среди них решающее значение будут занимать прогнозы и предположения о новых парадигмах развития этих субъектов и акторов МО.
 
Таким образом подытоживая, признаем, что для точного анализа МО и его долгосрочного прогноза необходимо проанализировать не только «по отдельности» все группы указанных факторов, а именно:
 
– развитие мировых тенденций;
 
– субъектов МО;
 
– акторов МО,
 
– а также влияние НЧК и его институтов, но и все эти факторы и тенденции во взаимосвязи и в динамике, в той степени влияния, которая оказывается ими друг на друга. И обязательно с учетом неизбежных в будущем новых парадигм. Именно эта часть анализа и является наиболее сложной потому, что архитектура и структура МО достаточно быстро меняется.
 
В этих изменениях особую роль играет субъективный фактор. Для иллюстрации приведу самый простой пример развития архитектуры МО за последние 60 лет, как его видит известный японский политолог К. Исигоока[80]. Он, в частности, рассматривает три ситуации, которые характеризуют состояние МО в XXI веке. Это означает, что для современного анализа необходимо учитывать «остаточное» влияние (экономическое, историческое, правовое и пр.) прежних состояний МО.
 
 
Из этого достаточно простого видения состояния МО вытекает в целом и представление о состоянии ВПО и СО тех лет, которое менялось значительно быстрее и была более разнообразным, чем состояние МО. Причем в решающей степени на него оказывала влияние смена парадигм (формирование танковых армий – в военном искусстве; стратегической авиации – в подрыве военно-экономического потенциала; ЯО – в политике устрашения и т.д.). Эта смена парадигм привела к формированию новой МО, которая недолго определялась основными субъектами МО и формировала новую ВПО.
 
 
Эволюция системы МО, сопровождавшая ее сменой многих парадигм (например, появления к концу 50-х годов стратегических потенциалов и формирования НАТО и ОВД, ЕС и СЭВа), что привело к появлению новой МО.
 
 
Очевидно, что МО еще более радикально изменилась после 1990 года, что требует положить в основу современного анализа уже новую архитектуру МО, а прогноза – возможную будущую архитектуру. Это позволяет избежать изначально искажения в анализе, которое неизбежно из-за субъективного восприятия ВПО и СО, что, к сожалению, случается. Решающую роль в создании новой архитектуры МО сыграла смена парадигм в основных областях жизнедеятельности:
 
– смена идеологической конфронтации на цивилизационную, культурно-ценностную;
 
– исчезновение главного политического оппонента и военно-политического центра силы в лице СССР и ОВД;
 
– усиление экономического, финансового и торгового влияния новых центров силы;
 
– появление новых влиятельных акторов мировой политики.
 
В самом простом виде эту новую (однополярную) архитектуру можно представить следующим образом.
 
 
Как видно из модели новой архитектуры МО, сложившейся после 1990 года, основную роль играют страны, представленные в западной ЛЧЦ во главе с США. Вплоть до середины второго десятилетия XXI века эта архитектура не оспаривалась публично. Война на Украине, создание БРИКС, ШОС и ЕАЭС привело, однако к тому, что в 2012–2016 годах произошло резкое «переформатирование» архитектуры МО и в публично-международном пространстве. Фактически было заявлено о появлении политически и экономически альтернативных центров силы, способных претендовать на изменение сложившихся в предыдущие годы под эгидой и контролем США систем.
 
Естественно, что новая модель и структура МО, заявленная в 2015 году, еще не стала пока свершившимся фактом, но и не учитывать этой очевидной тенденции в развитии МО (а, следовательно, и ВПО, и неизбежно СО, что уже было продемонстрировано в Сирии и на Украине) невозможно. Так, «на полях» заседания Генассамблеи ООН в сентябре 2015 года уже была запланирована встреча лидеров стран-членов БРИКС, а США немедленно отреагировали на изменение МО в том же 2015 году появлением нового варианта «Стратегии национальной безопасности»[81] и «национальной военной стратегии США»[82].
 
 
Еще сложнее представляется прогноз будущей структуры и модели МО на 2030–2040 годы XXI века, когда новые центры силы наберут свою мощь и смогут претендовать на военно-силовое изменение существующих международных норм и правил в свою пользу. Очень многое после 2030 года, например, будет зависеть:
 
– от того, насколько успешно США смогут силовыми средствами нейтрализовать изменение соотношения сил в пользу новых центров силы;
 
– насколько успешно смогут развиваться новые центры силы относительно западной ЛЧЦ и друг друга;
 
– насколько успешно будет западная ЛЧЦ и многих других факторов.
 
Как видно из рисунка, будущая МО и ВПО (как ее составная часть) будут формироваться под влиянием прежде всего противоборства ЛЧЦ, которое будет определяющим по отношению к двум другим основным группам – мировым тенденциям и негосударственным акторам, – потому, что ЛЧЦ во многом смогут интегрировать в свое развитие как общемировые закономерности развития, так и роль негосударственных акторов. Во многом потому, что сами ЛЧЦ являются синтезом развития как объективных факторов – субъектов государства-лидеров ЛЧЦ, цивилизационных тенденций, так и акторов – религиозных, общественных, международных и иных организаций, а также субъективных тенденций развития НЧК локальных цивилизаций и наций.
 
Таким образом стратегический прогноз развития модели будущей архитектуры МО в котором реализуется конкретный сценарий развития, лишь задает самые «общие рамки» долгосрочного прогноза, которые очень важны, но не несут в себе конкретного содержания. Такое конкретное содержание предоставляет прогноз развития субъектов МО – ЛЧЦ, государств и акторов, а также глобальных тенденций, – которые должны рассматриваться в единой системе, во всей своей взаимосвязи, а не по отдельности. Такой конкретный прогноз предполагает, что необходимо двигается «от частного (анализа и прогноза отдельного фактора) к общему (сумме этих факторов). В частности, необходим прогноз если не всех 200 государств, то ведущих стран мира – «Большой двадцатки» (25–30 государств), которые будут формировать будущий облик МО, а также, безусловно, всех ЛЧЦ и основных акторов.
 
На этот же конкретный прогноз развития отдельных субъектов и акторов МО должен интегрироваться изначально в одну из теоретически обоснованных моделей развития сценариев МО. В противном случае даже наличие огромного числа систематизированных фактов и данных не обеспечить условий для прогноза конкретного варианта развития МО.
 
 
____________________
 
[1] См. подробнее: Подберезкин А.И. Военные угрозы России. – М.: МГИМО-Университет, 2014.
 
[2] См., например: Подберёзкин А.И., Боришполец К.П., Подберёзкина О.А. Россия и Евразия. - М.: МГИМО-Университет, 2014 г.
 
[3] Проект долгосрочной стратегии национальной безопасности России с методологическими и методическими комментариями: аналит. доклад / [А.И. Подберезкин (рук. авт. кол.) и др.]. – М.: МГИМО-Университет, 2016. Июль. – 86 с.
 
[4] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Современная военная политика России: учебно-методический курс. - М.: МГИМО, 2017г.
 
[5] Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации «О мерах по реализации внешнеполитического курса Российской Федерации». 7 мая 2012 г.№605
 
[6] Подберёзкин А.И. Стратегия национальной безопасности России в ХХ! веке. - М.: МГИМО-Университет, 2016, СС.120-123.
 
[7] См. подробнее: Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016.
 
[8] Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации «О Стратегии научно-технологического развития Российской федерации». 2016, 1 декабря, №642, Ст.11.
 
[9]  Подберёзкин А.И. Национальный человеческий капитал. - М.: МГИМО-Университет, 2012-2013 гг., ТТ.1-3.
 
[10]  Подберёзкин А. И. Евразийская воздушно-космическая оборона. - М.: МГИМО-Университет, 2014 г.
 
[11]  Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации «Об утверждении Доктрины информационной безопасности Российской Федерации». 2016, 5 декабря, №646, Ст.10—12.
 
[12]  Подберёзкин А.И. Стратегия национальной безопасности России в ХХ! веке. - М.: МГИМО-Университет, 2016, СС.73-76.
 
[13] Путин В.В. Указ Президента Российской Федерации «Об утверждении Концепции внешней политики Российской Федерации. 2016, 30 ноября, №640, Ст.14-15.
 
[14] Там же
 
[15] Путин В.В. Послание Президента Федеральному Собранию. 2016, 1 декабря.
 
[16] Подберёзкин А.И. Стратегия национальной безопасности России в ХХI веке. - М.: МГИМО-Университет, 2016, СС.119-120.
 
[17] Россия и мир в 2020 году: Контуры тревожного будущего. - М.: Эксмо, 2015, с.26.
 
[18] Там же, с.27.
 
[19] Лисовская Е. США выделили 3,4 млрд. на «сдерживание» России / Эл. Ресурс: «Госновости». 2016, 24 декабря/http.//gosnovosti.com/2016/12
 
[20] Путин В.В. Путин отметил превосходство России над любым потенциальным агрессором/ Российская газета, 2016, 22 декабря.
 
[21] О значении и роли многих факторов и тенденций, формирующих современную МО в Евразии, можно посмотреть в работах многих авторов, в т.ч.: Подберёзкин А.И. Боришполец К.П., Подберёзкина О.А. Евразия и Россия. - М.: МГИМО-Университет, 2014 г.
 
[22] См., например: Долгосрочное прогнозирование международных отношений: сборник статей /под ред. А.И Подберёзкина. - МГИМО-Университет, 2016.-307,(1)с.
 
[23] Bhonsle R. US Defence Secretary Carter Visit: A Test of India`s Multi-Alignment Foreign Policy. 2016, April, 8 / www.security-risks.com
 
[24] Кокошин А.А. Выдающийся отечественный военный теоретик и военачальник А.А. Свечин. – М.: МГУ, 2013. – С. 9.
 
[25] См., например: Подберезкин А.И. и др. Долгосрочное прогнозирование развития международной обстановки: аналитич. доклад. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 105; Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2 т. / под ред. А.И. Подберезкина. – М.: МГИМО-Университет, 2015 и др.
 
[26] Подберезкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО-Университет, 2015. 325 с.
 
[27] Подберезкина А.И. Военные угрозы России. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 560.
 
[28] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 13–15.
 
[29] Кофман М. WarOnTheRocks / Гибридная война России и другие темные искусства. 2016. 26 марта / http://sputnikipogrom.com/translated/52682/dark-russian-arts/#.V5EHcdSLRiw
 
[30] Акаев А.А. и Садовничий В.А. О новой методологии долгосрочного циклического прогнозирования развития мировой системы и России. – С. 7.
 
[31] Акаев А.А. и Садовничий В.А. О новой методологии долгосрочного циклического прогнозирования развития мировой системы и России. – С. 7–8.
 
[32] Дегтерев Д. Количественные методы в международных исследованиях // Международные процессы, 2015. – Т. 13. – № 2. – С. 37.
 
[33] World Military Balance 2016 исследовательского института International Institute for Security Studies (IISS).
 
[34] World Military Balance 2016 исследовательского института International Institute for Security Studies (IISS).
 
[35] World Military Balance 2016 исследовательского института International Institute for Security Studies (IISS).
 
[36] Фролов А. Опасности на горизонте // Россия в глобальной политике, 2016. Январь–февраль. – С. 45.
 
[37] Путин В.В. Указ Президента РФ №683 от 31 декабря 2015 г. «О стратегии национальной безопасности Российской Федерации».
 
[38] Зиновьева Е. Цифровая дипломатия, международная безопасность и возможности для России / Индекс безопасности № 1 (104), – Т. 19. – C. 213 / http://www.pircenter.org/media/content/files/10/13559069820.pdf
 
[39] IT Strategic Plan: Fiscal Years 2011–2013 – Digital Diplomacy / http://www.state.gov/m/irm/rls/148572.htm
 
[40] Цветкова Н.А. Программы Web 2.0 в публичной дипломатии США / США и Канада: экономика, политика, культура, № 3, 2011.
 
[41] Военно-политический потенциал – совокупность нематериальных и духовных возможностей, как задействованных в настоящее время, так и тех, которые потенциально могут быть использованы в военных целях.
 
[42] Управленческий потенциал – институциональная сила государства (цивилизации), выраженная в эффективности управления – политического, экономического, военного.
 
[43] Национальный человеческий потенциал – демографические, творческие, интеллектуальные и духовные ресурсы нации, являющиеся основной частью национального богатства и мощи государства. В военной области НЧК определяет качество личного состава ВС, эффективность руководства страны и ВС, а также качество ВиВТ.
 
[44] Коалиционный потенциал – способность государств/цивилизаций создавать взаимные коалиции, включая военные, политические, экономические и др.
 
[45] Совокупный военный потенциал страны – военная мощь государства.
 
[46] Дегтерев Д. Количественные методы в международных исследованиях // Международные процессы, 2015. – Т. 13. – № 2. – С. 37–38.
 
[47] Кофман М. WarOnTheRocks / Гибридная война России и другие темные искусства. 2016. 26 марта / http://sputnikipogrom.com/translated/52682/dark-russian-arts/#.V5EHcdSLRiw
 
[48] Кофман М. WarOnTheRocks / Гибридная война России и другие темные искусства. 2016. 26 марта / http://sputnikipogrom.com/translated/52682/dark-russian-arts/#.V5EHcdSLRiw
 
[49] См. подробнее: Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р.Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – 464 с.
 
[50] Кокошин А,А., Бартенев В.Н. Проблемы взаимозависимости безопасности и развития в стратегическом планировании в Российской Федерации / Проблемы прогнозирования, 2015. – № 6.
 
[51] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 78.
 
[52] Стратегическое прогнозирование международных отношений: кол. монография / под ред. А.И. Подберезкина, М.В. Александрова. – М.: МГИМО-Университет, 2016. – С. 78.
 
[53] The National Military Strategy of the United States of America. – Wash.: GPO, 2015. June. – P. 3.
 
[54] World Military Balance 2016 исследовательского института International Institute for Security Studies (IISS).
 
[55] Первая попытка описания этой модели была сделана в работе. Подберезкин А.И.Основы методологии долгосрочного прогнозирования развития конкретного сценария современной международной обстановки (МО) / Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р. Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 55–67.
 
[56] Подберезкин А.И. Военные угрозы России. – М.: МГИМО-Университет, 2014.
 
[57] Подберезкин А.И. Вероятный сценарий развития международной обстановки после 2021 года. – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 32.
 
[58] Новая парадигма – зд. универсальный образец, совокупность явных и неявных предпосылок, формирующих модель МО, и признанных большинством представителей мирового сообщества на данном этапе развития МО.
 
[59] Первый вариант см.: Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р.Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 85–94.
 
[60] Глазьев С.Ю. Украинская катастрофа: от американской агрессии к Мировой войне? – М.: Книжный мир, 2015. – С. 23.
 
[61] Нарышкин С.Е. Вступительное слово / Подберезкин А.И. Долгосрочное прогнозирование сценариев развития военно-политической обстановки. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 3.
 
[62] Нариньяни А.С. Математика XXI – радикальная смена парадигмы. Модель, а не алгоритм // Вопросы философии. 2011. 22 февраля / http://vphil.ru
 
[63] Подберезкин А.И. Третья мировая война против России: введение к исследованию. – М.: МГИМО-Университет, 2015.
 
[64] Алешин Б.С. Вступительное слово / Алексашин А.А., Гарбук С.В., Губинский А.М.Российский оборонно-промышленный комплекс: история, современное состояние, перспективы. – М.: МГУ, 2011. С. 5.
 
 
[66] Подберезкин А.И. Национальный человеческий капитал. В 5 т. Т. 1–3. – М.: МГИМО-Университет, 2011–2013 гг.
 
[67] Симония Н.А. Эволюция восточных обществ: синтез традиционного и современного / отв. ред. Л.И. Рейснер. – М.: Восточная лит-ра, 1984 г. С. 194–402.
 
[68] Изначально эта тема рассматривалась в отдельном разделе работы «Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты / А.И. Подберезкин, В.Г. Соколенко, С.Р. Цырендоржиев, – М.: МГИМО-Университет, 2015. – С. 94–103.
 
[69] Кокошин А,А., Бартенев В.Н. Проблемы взаимозависимости безопасности и развития в стратегическом планировании в Российской Федерации / Проблемы прогнозирования, 2015. – № 6 (153).
 
[70] The National Military Strategy of the United States of America. 2015. June. – P. 5.
 
[71] Стратегическое прогнозирование и планирование внешней и оборонной политики: монография: в 2 т. / под ред. А.И. Подберезкина. – М.: МГИМО-Университет, 2015. Т. 1. С. 175–264.
 
[72] Государственные программы вооружения Российской Федерации: проблемы исполнения и потенциал оптимизации. – ЦАСС, 2015. С. 8.
 
[73] Подберезкин А.И. Военные угрозы России. – М.: МГИМО-Университет, 2014.
 
[74] Украинцев спросили, что они думают о ДНР и ЛНР /  Эл. ресурс: «Военное обозрение», 2016. 29 апреля / http://topwar.ru/94681-ukraincev-sprosili-chto-oni-dumayut-o-dnr-i-lnr.html
 
[75] Зеркалов Д.В. США. НАТО. ЕС. Эскалация войн / http://www.zerkalov.org/files/sha-187.pdf. С. 703.
 
[76] Багдасарян В. Какая стратегия нужна России для победы в войнах нового типа / Эл. журнал: «Экономика и развитие». 2016 / http://devec.ru/politika/analitika/
 
[77] Подберезкин А.И., Соколенко В.Г., Цырендоржиев С.Р. Современная международная обстановка: цивилизации, идеологии, элиты. – М.: МГИМО-Университет, 2014. – С. 60.
 
[78] Капица Л.М. Индикаторы мирового развития. – М.: МГИМО-Университет, 2016.
 
[79] Схема составлена по работам М.А. Хрусталева, в частности: Хрусталев М.А.Анализ международных ситуаций и политическая экспертиза. – М.: «Аспект Пресс», 2015.
 
[80] Сотрудничество и соперничество в Евразии (материалы Шестой российско-японской конференции) г. Москва. 2009. 16 сентября. – М.: МГИМО-Университет, 2009. – С. 29–30.
 
[81] National Security Strategy / Wash.: The White House. 2015. February.
 
[82] The National Military Strategy of the United States of America / Wash. : GPO, June. 2015.


Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.