Jump to Navigation

Профессор МГИМО Алексей Подберезкин: Стратегическое наступление как часть политики стратегического сдерживания

Версия для печати
Рубрика: 

Открытым остался вопрос о том, насколько, например, публичная дипломатия допускает средства противоборства[1]

М. Лебедева, политолог

Странным образом, но современная политика России, вслед за дипломатией СССР и демократической России, постепенно перестала быть средством противоборства, т.е. средством активной политики, не говоря уже о том, что она исключила из своей практической деятельности наступательные, активные мероприятия. Оговорка М. Лебедевой не случайна – она отражает позицию значительной части либерально-демократической элиты России. Это, естественно, отражается на политике и стратегии, которые вообще исключили из своего арсенала наступательные операции[2].

Забылось общее правило стратегии: никогда еще политической победы в силовом конфликте не добивались при помощи только оборонительных средств и способов противоборства. Важно, как уже говорилось, самим выбрать те области, где можно было бы проявить инициативу и начинать масштабное стратегическое наступление, имеющее конечной целью укрепление стратегической стабильности в условиях фактически ведущейся против России войны[3]. Причём определить необходимо сразу несколько областей, в частности[4]:

В области официальной политико-дипломатической деятельности («официальной» или традиционной дипломатии) потребуется:

– во-первых, обеспечить активизацию силовой политической деятельности и демонстрации возможностей и инициативы сил специальных операций России, имея в виду навязывание инициативы силового политического противоборства, а не только отражения угроз (направление отрядов с «визитами дружбы», помощь своим сторонникам, создание пророссийских группировок и т.д.);

– во-вторых, активизировать весь спектр политико-дипломатических средств и способов, в частности, провести глубокую и массированную публичную кампанию, в которой необходимо продемонстрировать самые острые формы политики и дипломатии силового принуждения. В частности, подчеркивать публично имеющуюся информацию о незаконной деятельности США и их союзников, активизировать «утечки» и публичные заявления за рубежом и т.д.), например, где обнаружена:

– связь правительств США и других стран Запада с международными террористическими организациями, более того, их ответственность за создание и развитие таких организаций;

– роль правительств США и их союзников в создании и поддержке экстремистских организаций и движений.

Это можно сделать на разного рода международных конференциях (желательно не только в Москве), инспирируя дискуссии на основе утечек информации, публикации многочисленных материалов, прямых обвинений руководства США и их союзников, сделанных самыми разными представителями СМИ, социальных сетей, полуофициальных и официальных органов. Так, например, возможны проведения регулярных брифингов, посвященных международному терроризму, со стороны Антитеррористического центра ФСБ.

Но не только. Еще более наступательный характер, привлекающий внимание СМИ, могут иметь брифинги МИД, СВР, ФСБ и даже ГРУ ГШ МО, посвященные связям США и их союзников с террористическими организациями[5].

Наконец, в-третьих, может быть полезным возвращение к практике советских лидеров, когда выдвигаются публично масштабные внешнеполитические инициативы, которые трудно замолчать, в самых разных областях, но особенно в тех, где американская политика носит заведомо критикуемый внутри страны и за рубежом характер.

В частности, во внутриполитической области можно обратить внимание общественности на такие крупные недостатки американской системы, как:

– сохраняющаяся расовая дискриминация;

– высокий уровень безработицы;

– несовершенство политической и избирательной системы и пр. недостатки, лишающие США права претензий на мировое лидерство.

Во внешнеполитической области можно использовать такие темы, как:

– длительное военное присутствие США в Афганистане и Ираке, превратившееся в оккупацию;

– «террор беспилотников» в Пакистане;

– нарушение суверенитета государств без решения ООН и т.д.

В области публичной дипломатии и информационной деятельности необходимо вернуться к практике и опыту СССР, когда создавались и поддерживались массовые общественные и профессиональные организации, которые сотрудничали с зарубежными партнерами, в частности:

– общества дружбы

– молодежные, студенческие

– профессиональные, научные, образовательные и прочие организации, ассоциации и союзы[6].

В области силовой политики – необходим переход к активным действиям, которые могут вестись отдельными социальными группами и даже лицами, включая радикальными, в том числе на территории потенциального противника. Так, например, возможна помощь национальным и расово ориентированным группам, отдельным оппозиционным слоям, создание неправительственных НПО, в т.ч. ориентированных на националистическую деятельность, и т.д.

В этой области необходима очень жесткая координация политических, специальных и информационных органов в России, с тем, чтобы сохранить конфиденциальность мероприятий. Следует понимать, что террористическая и экстремистская деятельность, как правило, не возникают стихийно, под влиянием неких эмоций или религиозных чувств. И первое, и второе являются следствием политики противоборства, организованными ССО (или их аналогами).

Поэтому и борьба с международными террористическими и экстремистскими организациями должна вестись теми же средствами и способами, т.е. силами и средствами ССО, а не классическим использованием военной силы.

Не следует создавать излишних иллюзий, а тем более самим верить этим иллюзиям, что террористическая и экстремистская деятельность имеет стихийный характер. Особенно негативно это сказывается в тех случаях, когда подобные положения фиксируются в официальных и нормативных документах, как, например, в редакции Стратегии национальной безопасности РФ, где приоритетом объявляется борьба с неким абстрактным международным терроризмом. Борьба России на Кавказе и других регионах свидетельствует, что ни традиционная военная сила, ни политико-дипломатические средства не в состоянии обеспечить позитивного результата. Нужно комплексное и комбинированное военно-силовое насилие ( информационное, политико-дипломатическое давление, разведывательное, военное, специальное военно-техническое и пр.).

Даже в тех случаях, когда за каким-то враждебным актом и не стоит непосредственно организующая (и обеспечивающая ресурсами) сила, эта сила может:

– создавать атмосферу страха и террора;

– дестабилизировать внутриполитическую ситуацию;

– содействовать распространению идеологии (в т.ч. через образование, игрушки, фильмы и пр.) терроризма и экстремизма

– создавать сознательно социально-экономические трудности и т.п.

– особенно опасное явление, развивающееся с конца 80-х годов, это феномен «бескомандных соединений» и «волков-одиночек» – высокопрофессиональных лиц, не связанных порой формальными обязательствами с руководством страны[7].

Не стоит думать, что это новейшее изобретение, которое никогда прежде не использовалось государством. Можно, например, вспомнить о деятельности неких специальных агентов еще при Александре !!! в конце позапрошлого века, когда борьба власти и оппозиции приобрела ожесточенный характер, включая и использование финансовых средств зарубежных правительств. Первым инспектором секретной полиции стал 32-летний Георгий Порфирьевич Судейкин, который в феврале 1874 года принят в Отдельный корпус жандармов и, в частности, был назначен адъютантом Воронежского жандармско-полицейского управления железной дороги, а в 1879 г. раскрыл и разгромил Киевскую организацию «Народной воли». В 1881 стал заведующим агентурой Петербургского охранного отделения и доверенным лицом В.К. Плеве и Д.А. Толстого. На новом посту Судейкин, не дожидаясь «особой, преподанной ему заведующим государственной полицией инструкции» (она была утверждена товарищем министра внутренних дел П.В. Оржевским только 29 января 1883 г.), подготовил циркуляр с изложением своих взглядов и методики сыска, который предполагал проводить в жизнь:

«1). Возбуждать с помощью особых активных агентов ссоры и распри между различными революционными группами.

2). Распространять ложные слухи, удручающие и терроризирующие революционную среду.

3). Передавать через тех же агентов, а иногда с помощью приглашений в полицию кратковременных арестов обвинения наиболее опасных революционеров в шпионстве, вместе с тем дискредитировать революционные прокламации и разные органы печати, придавая им значение агентурной, провокационной работы»[8].

Поэтому удар против терроризма и экстремизма должен быть прежде всего ударом по источнику политического заказа, финансирования и организационно-технического обеспечения, т.е. по штабу, которого необходимо принудить отказаться от этих форм борьбы под угрозой проведения аналогичных мер[9]. Так, например:

– можно предоставить оппозиции в Афганистане современные средства ведения борьбы с тем, чтобы максимально увеличить количество потерь в вооруженных силах именно США и их союзников, что, как известно, встречает на Западе болезненную реакцию. Увеличение американских потерь с 2000 до 20 000 сделает присутствие США невозможным, но это также может стать мотивом для прекращения антироссийской террористической деятельности;

– можно профинансировать радикальную антиамериканскую деятельность исламских организаций на Ближнем и Среднем Востоке и в Африке;

– можно усилить антиамериканскую направленность тех зарубежных СМИ, которые в наиболее резкой форме выступают против США и т.п., создав тем самым «площадку для компромисса» о прекращении террористической деятельности.

– наконец, необходимо перехватывать инициативу в области сетевых систем интернета, которые превратились в очень эффективные силовые средства политики. При помощи государства и общества можно сделать эти сети своим инструментом силовой политики. При этом надо отчетливо понимать, что США не откажутся от неё полностью потому, что в рамках стратегии силового принуждения России им будет необходима стадия перерастания внутриполитической нестабильности в стадию «низвержения режима».

И что очень важно – среди этих информационно-сетевых средств силового принуждения именно средства взаимодействия между отдельными субъектами ВПО стали играть исключительно важную, особую, роль. Учитывая же, что именно в этих средствах западная ЛЧЦ обладает фактическим монополизмом (контроль более 95%), становится понятным и значение этих информационных средств, используемых в качестве инструментов политики принуждения[10].

В настоящее время существует много понятий и терминов, которые используются, например в США, в качестве способа влияния на зарубежных субъектов при помощи Интернета:

– цифровая дипломатия (digital diplomacy);

– интернет-дипломатия (internet diplomacy);

– дипломатия социальных сетей (twitter diplomacy);

– публичная дипломатия Web.2.0 (public diplomacy Web.2.0).

При этом наиболее распространённым термином в США считается последний. Публичная дипломатия Web.2.0 представляет собой целый комплекс инструментов политического, военного и иного влияния, который можно активно использовать в интересах безопасности России[11]:

– в организационно-политической форме для создания и поддержки существующих сил и структур, а также противодействию этой деятельности (через социальные сети происходит вербовка порядка 80% террористов), например, рассылки необходимой информации, в т.ч. через мобильные телефоны;

– в пропагандистской области размещение теле- и радиоконтента в Интернете, распространение литературы и т.п.;

– в области информационной борьбы – вбрасывание дезинформации, слухов, ложных идей и концепций, организация и мониторинг дискуссий в блог-пространстве, создание реальных и ложных сайтов, страничек и любого контента в социальных сетях;

– в политической области – создание необходимой атмосферы и основы для тех или иных политических или военных решений (например, наличия химического оружия у Сирии).

Важно понимать, что при хорошей организационной работе со стороны заинтересованных структур России, а, главное, креативной части общества, все эти средства могут превратиться в очень эффективные инструменты силовой политики разработанными в науке.

_____________________________________

[1] Публичная дипломатия. Теория и практика: Научное издание / под ред. М.М. Лебедевой. – М.: Аспект Пресс, 2017. – С. 6.

[2] Подберёзкин А.И. Стратегия национальной безопасности России в ХХI веке. – М.: МГИМО-Университет, 2016.

[3] Подберёзкин А.И. От «стратегии противоборства» к «стратегии управления» // Вестник МГИМО-Университета, 2017. –№ 4 (55). – С. 223–225.

[4] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Концепция стратегического сдерживания России как выбор эффективных средств противодействия политике «новой публичной дипломатии» западной локальной цивилизации / в кн.: Подберёзкин А.И. Современная военная политика России. – М.: МГИМО-Университет, 2017. – С. 249–274.

[5] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Современная военная политика России. – М.: МГИМО-Университет, 2017. – Т. 2.

[6] Публичная дипломатия. Теория и практика: Научное издание / под ред. М.М. Лебедевой. – М.: Аспект Пресс, 2017. – С. 36–53.

[7] Савин Л. Новые способы ведения войны: как Америка строит империю. – М., Спб.: Питер, 2016. – С. 177–182.

[8] Спецслужбы Алесандра III / Эл. ресурс: «Наша история» / nashahistory.ru

[9] Подберёзкин А.И. От «стратегии противоборства» к «стратегии управления» // Вестник МГИМО-Университета, 2017. –№ 4 (55). – С. 223–224.

[10] Подберёзкин А.И., Жуков А.В. Факторы безопасности для российской нации, государства и общества. Угрозы силового использования социальных сетей // Обозреватель, 2017. – № 9. – С. 23–26.

[11] См. подробнее: Подберёзкин А.И. Современная военная политика России. – М.: МГИМО-Университет, 2017. – Т. 2. – С. 667–673.



Main menu 2

tag replica watch ralph lauren puffer jacket iwc replica swiss
by Dr. Radut.